Всех на ромашки
ветер крошечный в шевелюру вдоль озера Сай, мальчик, сидя на дереве, призывает молнию годами, пока его будущее с нежностью готовит омурайсу, мой цивик летит вдоль молниеносности как по песку навстречу ирису на скале, вход в Аокигахару не запрещён, помни вдоль, а не поперёк, во время летнего фестиваля она подавилась персиками в меду, это была не твоя ошибка на том мосту, это небо согрешило, вдоль, не поперёк, все призраки обратятся иссохшей травой, разбавлять водой кровь опасно, коснись в благоухающую тьму, или я всё вру, ни в кого она не ударила, она подавилась персиками в меду, испугался чего-то тогда, весь боюсь и теперь, или скажем в моей руке золотое саке, пара-тройка противных одиноких волков, с которыми саке разделял, один бородач, что угловат, учил, что в истинном цвете лишь увядшая трава, и она, что выходила из источников, потягиваясь как струна, белоснежная как смола, или она была той, что мальчик призывал, которым я даже не стал, вдоль, а не поперёк, обагрять луной здешних птиц, изобразить совершенство молнии на густых кистях, обагрять серебристость пруда, стукнуться об цикаду, разлиться храмом дождя об нежное электричество, а учуять меня из-под песка будет делом пришлых
* * *
Рассекая по жнивью паркета щепком-оплеухой карту Медузы алого как мозг плеска под ухом бабушки из первого дома, возникает сама собой старинность как мольба о проклятье, что в пути обратится благословением, она пропустила все свои первые арбузы, запираясь в бамбуковой баночке от бабушкиной родни, соседские дети не понимали каруты, не видели смысла разбивать пальцы об пыль заместо скажем первозданной собаки, что завели родители, чтобы преподать смерть, она играла в каруту и в средней школе, карта Крыльями белотканных ящерица полоскалась делила с ней бенто, Глазами вылизывая сорочьи истерики провожала ее через мостик западного корпуса до кружка по теннису, там наилучшие из фонтанчиков и автомат совсем не лагает, а на втором балкончике с разбросанными натяжными сетками прогульщицы в поту как в корочке рубятся в белые со всякими брелоками-зверюшками psp, могут от скуки и с ней сыграть и так верещат, выбив хоть одну любимую карточку, скажем у той, что питается только луковыми булочками любимая Косточкой луны олень зарисовывавший, бывает выметает ее словно стрекозой и на радостях раскрывает клюнуть булочку, некоторые понахальнее каркают как королевы на нашу умницу типа без непосильной судьбы, но им так лишь кажется, после сделанных уроков она совершает по 500 практических ударов, зажигает по бабушке палочку, на балконе жадно закуривает, пожёвывая арбуз, затем достает татами, здоровается с карточками и как с любовниками изнемогает до петухов
* * *
каждый раз эти как блесна волосы на шарике мангового мороженого, его стёршиеся в венозные глазки руки, аккуратно полоскнувшая бликов губа, за ней один зуб кислый на вид как шрам, какого его поцеловать, мне сказали, что он обещал выйти на пенсию, если проиграет мне, но ведь мороженое до сих пор продаёт, чтобы как можно реже возвращаться домой, я тоже за этим начала играть, 45 лет как профессионал, а ни разу не ранг А, это в три раз дольше, чем я живу, и мне лишить его удовольствия не убегать от общения с налившимся груздем внуков, он так ненавидит их тереть, а теперь тереть придётся, хлопоты как желе из неловким локтем перемолотой бабочки, угодившей в варенье, а то и хлопья, да так было с детства, мажешь кистью, а всё кажется, что промахнулся по локтю и косишь его трапецию как вожжи, пока не коснёшься глаз иногда кистью или оставшимся в блюдце яблочком, ну что с вареньем или хлопьями, мама их всегда оставляла под мольбертом, ну или что-то одно из них, а я всё равно ее ненавидела и на зло как тот папа пошла на сёги, а она ненавидела сёги и того папу, а чьего из Осаки уже не дознаться, мне эти узловые моменты не слишком важны, другое дело этот озабоченный своим недоумением старикашка, я его порву, как детская слюна на спор преподносится огню
* * *
солнышковея да нет, мощный спазм по всему лопуху ведь, а держишь вместо зонта, какой еще краш, скорее расстилая, или он еще говорил, грызя кутикул, меня напрягают мужчины, наслаждающиеся своими мощностями, гриф скорее, но не гитары, а у той помойной скалы с обносками гнёзд и арбузов, лёгкая горбатость дразнит, с каждым моим ощущением ползут слухи, тусклые как металл, её этот персик коленки ненавижу, ноты всегда в тишине
глазёнок сочная скромность
листеньких палец гранит
ты напоминаешь собаку
с шёлковыми впадинами
не важно чьего мозга
так и попадусь
не взвинтив
мне часто любят напоминать, что непомятая а после всегда осторожно волнуются, из этого выходит пламя, а из того перхоть, она повсюду как колыбель, съешь утреннего леща, прими сто таблеток в день, автостопом с говорящим стулом, она очень понятные вещи говорила, понятные каждому, словно ветерок вплетаешь медузу с песка на шампур, геймдизайн jrpg, cgdct, никогда такого раньше не делал, хочу мяться, сосок — тамбурин, начинающая кровь с масла в галстук
обчищающий спички
носки
* * *
Она не напоминала апельсин. Апельсин — идеальное орудие убийства. Ну, предположим, это то, что называют pasta belly. Или нет, его звали Алкалайн Пибоди. Хотя тоже не совсем так, но он любил повторять: «Я бы хотел быть дочерью синтоистского жреца». То есть всё-таки она. Ну, в идеальном мире. Она зажигала любовницам пало санто. Ее отец, нет, мой отец как бы священный болван, на лисью свадьбу всегда забывающий обвязать терновник, но доброты необычайной, отказался от пивоваренной империи ради болезненной жрицы, но ведь это такая мечта, остаться с дочерью наедине. Ну, только если ты и вправду священной болван, то есть без глупостей, без хуйни, а способный бочком нанизывать в круги пчёл. Их больницы. Я таким образом люблю своего отца и, когда вырасту, стану его невестой. Хотя по моим меркам он всё ещё и ребёнок.
Она зажигала любовницам пало санто. Нет, то есть она конечно же и друг и коллега. Про Генри Миллера она знала только то, что когда он становился беременный книгой, то ему уступали место в автобусе. Ее это очень смешило. А еще что он мачохряк. Хотя кто не мачохряк? Лондонские бизнесвумен вкалывают себе тестостерон, он придаёт им энергии, но по сути тестостерон делает тебя лишь злее и озабоченнее.
Да нет же, его звали Алкалайн Пибоди. Он ненавидел мужчин. Он смотрел японские влоги, где японка просыпается в час ночи, убирается по дому, готовит сашими, играет в иксбокс, ну типа успеть всё, что нужно за день, до работы. Потом как всякий работаешь с 9 до 6, но в 8 уже крепко спишь. Однако Алкалайн на зубок знал одну штуку: японки прекрасны, пока одни.
Ох, ну правда замечтательный pasta belly! Мне так нравится мять промозглую рыхлость мужчин. Толстяки не знают границ, но при этом реже насилуют. Им не совсем удобно. Думала я, посматривая на жреца, отца одноклассницы Соры, что пишется как небо, он всегда такой откидной что ли, хотя бабушка мне говорила, что мужчины не стулья.
Апельсин — идеальное орудие убийства. Нет, ты не понимаешь. А чего ты добивался? Мне было скучно, я была даже можно сказать в депрессии, а ты решил меня спасти. Конечно я спасовала, ну это не манипуляция, по крайней мере не совсем, ты дал мне надежду, а я как дурочка так и подумала. Ну а на деле дом трясётся от поезда раз в неделю, ты мне как бы помешал. Было красиво, пока ты не начал следить.
Она не напоминала апельсин. Она без устали кувыркалась с божьей коровкой. Она не приминала губами загиб листа, а швырялась ногтями. Она ковыляла сначала только под столом, но стол был длиннее и шире любой мачты. Послевкусие изюмовое, когда она дала мне понюхать большой палец. Но это уже было за партой, слишком тороплю события. Главное же, что она не была, ну скажем как в Розовом фламинго, отрывающей курицам бошки, чтобы запихнуть всё царапающую неистово тушку куда поглубже, она скорее привязывалась ногами с подругой на пляже и прыгала так как по классикам и жрала сливу и потом обмазывала волосы уже все в песке еще и медузой и срывалась со скал в соляные горбы. Она не напоминала ничего из того, что я видел до этого, но после уже всё напоминало мне о ней
* * *
Рисунок: Эмиль Хафизов