Der Zauberberg Revisited

Художник — Петр Кирюша
Автор идеи — Kirill Kobrin   
Звуковая дорожка – Blue Pencil

Данная публикация является онлайн-версией оффлайн-выставки, которая была открыта с 15.01 по 28.02 в галерее Максима Боксера в Риге

⁠
1. Звуковое: саунд-инсталляция.

Голоса «Волшебной горы»
Синий Карандаш

Сгенерированная ИИ-речь,
Синтезаторы,
CapCut
2025

2.⁠ ⁠Визуальное: Арт и пространство

Работы Петра Кирюши
— живопись: холст, акрил, акварель
— графика: бумага, акварель / стены, мел
— скульптура: фарфор

3.⁠ ⁠⁠Кураторский текст

«В  самый  разгар  лета  один  ничем  не  примечательный молодой человек

отправился  из  Гамбурга,   своего  родного  города,   в  Давос,  в  кантоне Граубюнден. Он ехал туда на три недели – погостить». Молодого человека звали Ганс Касторп, направлялся он в туберкулезный санаторий «Берггоф» навестить своего брата Иоахима Цимсена, кавалерийского офицера, одного из нескольких десятков пациентов докторов Беренса и Кроковски. Три недели превращаются в годы, счет которым потерян Касторпом; сам Ганс тоже становится пациентом. С энтузиазмом, смешанным с отвращением, он принимается делать то, чем заняты обитатели лечебницы: много есть, много пить, много вожделеть и, конечно же, много говорить. Собственно, роман Томаса Манна «Волшебная гора» (Der Zauberberg, 1924) состоит из разговоров – а что еще делать бедным чахоточным в ожидании смерти? Да, в «Берггофе» умирают. Многие, почти все. 

«Волшебная гора» — о том, как из досужих разговоров становится очевидным: этот мир обречен. Обречены персонажи, обречен удивительный belle epoque; смерть Европы рождается из бесконечных бесед интернациональной толпы чахоточных. Немцы и французы, русские и итальянцы, австрияки и голландцы, люди из разных углов континента, который через десять лет после приезда Ганса в «Берггоф» заполыхает Великой войной, говорят, говорят, говорят — и в конце концов «наговаривают» Большую Смерть. Безобидная болтовня безобидных полутрупов кончается батальной сценой: Ганс Касторп с винтовкой в грязи под обстрелом. Стоило столько лет лечить туберкулез, чтобы тебя провернули в мясорубке коллективной смерти.

Из разговоров больных рождается война; болезнь – не (с)только в легких, сколько в головах людей. Легкие, пораженные туберкулезом, не справляются с дыханием избыточно едящих, пьющих, говорящих господ и госпож; война – болезнь легких в той же степени, что и голов. Передовая наука – та, что отправила на поля сражений танки, запустила в небеса самолеты и цепеллины, сожгла газом легкие солдат – перед Первой мировой изобрела рентген. Врач гордо протянул больному оттиск его легкого. «Снимок души», — как выразился один из персонажей романа. 

Петр Кирюша нарисовал портреты этих людей — и портреты рентгеновских снимков легких этих людей. В черной комнате болезни и смерти они висят над кроватями, в которых герои «Волшебной горы» пролежали столько лет, пока многие из них не умерли. Портреты не просто висят, они еще и ведут беседы на языках, на которых говорят в «Берггофе» — немецком, французском, русском. Да-да, русском, в швейцарском санатории лечатся и русские. Россия была частью Европы и в этом смысле. В русских видят варваров, но они — «свои варвары», ведь их легкие тоже снимал аппарат немецкого доктора Вильгельма Рентгена.

Петр Кирюша возвращается в «Волшебную гору» из нынешнего предвоенного «санатория Европы» (определение Михаила Маяцкого), из новых-старых разговоров о чистых и нечистых, о больных и здоровых. Это выставка про то, что болезнь войны никуда не ушла за сто лет; она в воздухе, которым мы дышим, в словах, которые мы говорим. «Больны избранные», — поначалу наивно считал Ганс Касторп. «Больны только недостойные», — настаивал герой романа итальянец Сеттембрини. «Больны все», — становится ясно всем в финале романа. Петр Кирюша нарисовал портреты всеобщей болезни.

Они милые, все эти персонажи, – как мы. И все они неизлечимо больны.

Кирилл Кобрин

Версия на английском:

At the height of summer, an utterly unremarkable young man set out from Hamburg, his native city, for Davos in the canton of Graubünden. He was going there for three weeks to visit someone. His name was Hans Castorp, and his destination was the Berghof tuberculosis sanatorium, where his cousin Joachim Ziemssen, a cavalry officer, was among the several dozen patients under the care of Hofrat Behrens and Dr. Krokowski. Those three weeks stretch into years — so many that Castorp loses count. He, too, becomes a patient. With a mixture of fascination and revulsion, he throws himself into the routine of the sanatorium’s inhabitants: eating a lot, drinking a lot, desiring a lot, and, above all, talking endlessly. In fact, Thomas Mann’s The Magic Mountain (Der Zauberberg, 1924) consists almost entirely of conversation—for what else is there to do for a consumptive anticipating death? For yes, at the Berghof, they die. Many of them. Almost everyone.

The Magic Mountain is a novel about how idle talk reveals a fatal truth: the world itself is doomed. The characters are doomed and so too is the enchanted belle époque they embody. Europe’s death is born out of the endless dialogue of an international crowd of consumptives. Germans and French, Russians and Italians, Austrians and Dutch—people from every corner of the continent which, ten years after Hans’s arrival at Berghof, will explode into the Great War—talk, talk, talk, until they talk death itself into being. The harmless chatter of half-corpses ends in a battle scene: Hans Castorp, rifle in hand, in the mud, under fire. Years of “treatment” culminate in the collective slaughterhouse of war.

From the patients’ conversations, war itself is born. The illness lies not only in their lungs but in their minds. Diseased lungs cannot bear the breath of those overfed, overindulged, overarticulate men and women; war, too, is a disease of both lungs and minds. The most “advanced” science — that which sent tanks to the front, launched planes and zeppelins, and seared soldiers’ lungs with gas — was the same that had, on the eve of the Great War, invented the X-ray. The doctor proudly handed the patient an image of his lungs. “A portrait of the soul,” one of the novel’s characters remarks.

Pyotr Kiryusha has painted portraits of these people and portraits of the X-rays of their lungs. In the darkroom of illness and death, they hang above the beds where the heroes of The Magic Mountain lay for so many years, until many of them died. These portraits do not merely hang; they converse, in the languages spoken at Berghof: German, French, Russian. Yes, Russian — for among the sanatorium’s patients there were Russians too. Russia was part of Europe then, in that sense as well. They were seen as barbarians, but as “our barbarians,” since their lungs were also captured by the apparatus of Dr. Wilhelm Röntgen.

Pyotr Kiryusha returns to The Magic Mountain from the perspective of our own “sanatorium of Europe” (as Mikhail Maiatsky once called it), from within new-old conversations about purity and defilement, health and sickness. This exhibition is about the persistence of the disease of war; how, after a hundred years, it has gone nowhere. It lingers in the air we breathe, in the words we speak. “Only the chosen are ill,” Hans Castorp thought at first. “Only the unworthy are ill,” insisted the Italian Settembrini. By the end, all understand: “Everyone is ill.” 

Pyotr Kiryusha has painted portraits of a universal illness.  

They are all so endearing, these figures — like us. And all of them are incurably ill.

Kirill Kobrin

Список персонажей выставки:

Hans Castorp, Joachim Ziemssen, Madame Clawdia Chauchat, Lodovico Settembrini, Leo Naphta, Mynheer Pieter Peeperkorn, Hofrat Behrens, Anton Karlowitsch Ferge, Hermine Kleefeld, die pfeift mit dem Pneumothorax

4. Unlimited credits

Идея выставки родилась, когда КК для каких-то одному ему известных целей перечитывал собственное эссе “Берггоф, всеобщая болезнь модерности”, опубликованное в 2024-м в книге, которую выпустило “Издательство “Бабель”” (Тель-Авив). Книга называлась “Пять эссе о войн и болезни”, так что общее направление мысли автора вполне понятно. КК решил, что слов недостаточно для того, чтобы выказать некоторые соображения по поводу войны/болезни; с этого момента началось его плодотворное сотрудничество с Петром Кирюшей, а позже — с Синим Карандашом. Галерист Максим Боксер благородно поддержал начинание.
Спасибо всем нам.