Дядя. Виктор Iванiв

Подготовка текста Алексея Дьячкова

Комментарии Алексея Дьячкова и Игоря Лощилова

Никак не мог остановиться на марке табака. Христианнейший верблюд, и на спине его мальчик, в тени пирамид путешествующий. Цыганка, танцующая с бубном в синем дымке, родом опять из Египта. Желтый песок, желтая кожа, желтая кость. Сладость и горечь золотого табачного листа. Комнату специально прокурили для изгнания тлена прежних, теперь уж покойных хозяев. Когда Нил размывает кладбища, кишащие ядовитыми палочками, лихорадки распространяются по всей стране. А без табака начинается морбидное бормотание, бредовая голова наливается краснотой, хочется произносить наглые, матерные слова в глаза любящих тебя, чтобы у них возникла мигрень. Обыскиваешь пачки, ползаешь по дому, не закатилась ли куда папироска. Но пачки пусты — ласкавший прежде взор верблюд, обманувшая тебя цыганка теперь пробуждают горечь и гнев, так что и ты разуверишься в жизнь после смерти.

Синяя чашка с золотым ободком. Маленькая пачка — в ней чай со слоном. На слоне — раджа в чалме. Если из Египта пришли гадалки, то из Индии — шахматы. В пакетике — «золотые лепестки». Электричество зажигают, и сама кровь начинает переливаться темным светом. Медленно ворочаются мысли, словно заспанный привратник, но глядишь, и сами они начинают бежать, протяженные образы царственных шествий, долгий полет облаков, и солнца стоят по два в каждом глазу. В мельчайшей грануле становится видна вся Вселенная. Пляшут от радости кровяные тельца. Но брось взгляд на доску и ты не увидишь дальше следующего хода, не слушаются тебя костяные фигуры. Черные узенькие зрачки горят, как яблочко у мишени, и нет сил отвести отупевшего взора. Когда сон отяжелит кончики пальцев, ты не сомкнешь век и будешь долго читать атлас географических открытий, и лукавый сахар обманчивой яви выступит на хрусталике глаза. И тогда перечитай рассказ об внезапной то ли египетской, то ли индийской болезни, приобретшей в наших краях форму хронического поветрия.

Часовой механизм издал скрип, словно кто-то отворил створки стеклянного полдня. Ласковый шепот воздуха был слышен у лип. Прилетевшее облачко чуть разлакомило. Хотелось петь, но горло онемело от слабости. И чем светлее, чем заметнее становилось прибавление дня, чем головокружительнее летел жаворонок, чем выше было просиявшее солнце, тем мрачнее делалось на душе, будто попавшей в длинную и темную тень.

Таким, как он, следовало запретить прогуливаться. Хотя был ли он? Кто это едет в троллейбусе, касаясь спиной нагретой кожи кресел, их холодных и блестящих потных ручек? Сердце и было не на месте, поскольку физия создана для того только, чтоб ее начистить. А ведь он считал окружающих не более чем сухофруктами, которые утром еще как-то держатся, но обмякают в дневном кипятке и вечером становятся наподобие сладкого компота.

В детстве он проводил перед дверью часы, сквозь замок дуло, и доносились звуки шагов в подъезде, и нельзя было отвести глаз от замка, он стоял и прислушивался, затаив дыхание, пока не онемеют сердце и ноги. Постоянное напряжение слуха, укрупнение его в приливах, вызывало мучения души, прикованной к месту невидимой за дверью тенью. Тогда он отходил и включал телевизор, где черно-белые дикторы вели сводку, и перед глазами проходили узбекский хлопок, взрывы в Неваде, и затем были подвижные и мигающие фигурки английского языка в первый год обучения, и он забывался на короткое время. Но потом наступал перерыв, и появлялась страшная надпись «Не забудьте выключить телевизор» с тревожным писком, и в груди как-то само обмякало, и вот опять он стоял у двери, у двери. Казалось, вот-вот из послеполуденной пустоты раздастся голос, и картонка двери отпадет, и шагнет в проем фигура, но только прежде он умрет от страха.

И теперь, когда он вспомнил об этом, то взобрался на табуретку и вынул с антресолей пыльные желтые таблицы Брадиса, и начал сверять по ним свою жизнь. Крючки и стрелочки нацелились на года, синусы и косинусы подмигивали из углов. Пронеслись перед глазами комнаты, где он жил, и графики заполнили собой рисунок на обоях, буковки на фамильном столовом серебре сложились в его фамилию и имя. И не мог он уже остановиться, поскольку такое охватило его веселие, как будто дух насмешливый вселился в него, заставляя въедливо разглядывать рисунок своей ладони.

Линялые тучи налились чернилами. В воздухе замерло эхо, и тонко лопнуло как мыльный пузырик. Раздевшись до трусов, склонился он с высоты своих длинных и тощих ног над ведром и принялся за мытье полов. Зеркало их просветлялось под мокрой тряпкой, и, подобно конькобежцу, скользил он между пылинок и сора, легко и подвижно. Не так, как в детстве, когда, сидя на корточках, он долго вглядывался в каждую былинку, брал ее на палец и подносил к глазам, и бережно удалял ее каждую. Боялся он тогда, что если останется хоть одна соринка, то обязательно кто-то из близких скончается.

Было это после смерти его дяди. Тогда мама долго не могла сама готовить пищу, и начали ходить они в разные кафе, которых теперь уже нет. Но никак не мог привыкнуть к общепиту. В долгие темные утра, накрывая в школьной столовой, выставляя граненые стаканы с чаем в ровные квадраты, когда еще раз просыпаешься среди запахов супных, хлебных, молочных пробуждалась тошнота в скрытом зевке и сглатывании. Распахивалась большая дверь и с улицы заносили обжигающий холод, от которого болело лицо, как от матерных слов и от страха смертного боя, приносимого с запахом пацанского пота.

Иногда домой приходил дядя Миля, похожий на лилового лысого человечка, сидящего с отмычкой на кортáх у сейфа. На вопрос о здоровье он говорил: «Тихо, вóда», и, закатав рукав, показывал наколку. На кисти его руки вены, казалось, образовали синее солнышко с расходящимися лучами, а на каждом пальце была выведена буква его имени. Когда его спрашивали, где он живет, он отвечал: «А мы в Бразилии!» Означало это, что он бродит где-то по свету.

Со школьных лет поднимался он рано, и собиралось их таких человек восемь, курили, здоровались — те, кто вчера участвовал в питии. Теперь же пил он один, выкладывал старые фотографии, чокался с ножкой шкафа и гордо произносил: «Пить одному, значит пить с мертвыми!» Шея его при этом удлинялась, как у диплодока, как у двуглавой химеры, и сладкие слова начинал произносить он. Но слова-то эти были устроены как пилюли — оболочка у них сладка, а содержимое горько. И когда он произносил: «Я скорблю о пчелах», — и тянулся к кранику винной коробки, глаза его темнели от горя. И затем он попадал в длинный, как пищевод питона, коридор, который неизменно приводил его своей туманной тропой к светящейся витрине ларька, где было видно дно у самых темных бутылок, а этикетки горели, как горят, наверное, в космосе платоновские идеи.

Он выходил в день последнего звонка, прохаживался по тополевой аллее, куда несло пьяных уже школьниц. Вообще-то от одного вида девического синеглазого лица у него сворачивало кишки. Но ему нравилось вытаскивать свое красное сердце и протягивать его на ладони, как некоторым нравится мыть в раковине мясо. Потом он приходил и садился писать книгу об изнасиловании. Он все думал, вот выйдет моя книга, и вот прочтет ее та девочка, от которой впервые услышал он слово «пидорас», и покажет она эту книгу своей маме, и та узнает свою дочь, так что у ней закраснеет лицо и заболит голова. А потом эту книжку конфискуют, и придут его арестовывать, а он ляжет в ванну и отворит себе вены. И так сладка была ему эта мысль, что он даже плакал, а потом, умываясь, еще долго и удивленно гляделся в зеркало.

Сел он еще полусонный в утренний трамвай, с его бормочущим покачиванием, с его утрамбованным ходом, и выбил этот трамвай из головы все мысли, все чувства в душе. Он вышел на солнечную луговую площадь, пробуя землю ногой с подножки. У здания почты синелись ящики. Он бросил письмо в выемку, и оно громко стукнуло о дно.

Он писал девушке в далеком городе, девушке, чей голос был сладок, чей локон был долог, чьи глаза были глубоки, как колодезь двора, в который глядит запамятовавшая лететь голубка. Но письма его были сенильными, хотя и написаны детской рукой, послюнявленной синей ручкой. Бывает, что влюбляешься на расстоянии, и тогда не то еще начнешь проповедовать. И он проповедовал разговор двух душ, проговариваясь в любовный заговор.

Начиналось письмо так:

«Душа моя обычно спит, и только ее верхушечка, которую я именую здесь умом, находится в бдении. Но вот начинает пробуждаться она, и входит в соприкосновение с тенями других душ, бросаемых мне тобой. Но я не могу просто так созерцать эти тени, чувства, бывшие в дреме, в оцепенении, открывают глаза мне, и сердце мое сокрушено, и гляжу я жестоким воспламененным и мучительным оком, и, как при жаре, при горячке, хочется мне смежить его, но я продолжаю смотреть, сожалея и плача, сетуя и покорствуя, властвуя и повинуясь. И мое тело становится болезным, и какое-то облако закрывает верхушечку ума, и безмолвно душа рассматривает прутики и грозит».

Дальше было больше. Он покачивался на стуле, и пока рука его выводила крючки, к нему ластилось ее имя, и это толкало его на томительное рассуждение о природе имен:

«Зачем нам даны имена? Прелесть есть в самом назывании, и кажется, что душа отзывается на голос, столь привычная к своему имени. Как капсула, в которой лечебный состав, как колыбель, в которой блаженный ребенок, как голубь, что спускается с небес и осеняет твою главу при крещении, как могильная табличка с ее мажущим или уже полустертым шрифтом. Лев, Герман. Мечта. О далекой гербовой Германии, о символе сердца Христова. Как огонь, загорающийся над головой апостола, начинающего сквозь треск хвороста понимать все языки, и нарекать, и благословлять, и проклинать. Как оцепенелый образ возлюбленной, пахнущий аптекой, гальванизирующий душу и умерщвляющий плотское. Как слово богомудрой девы, сошедшей со страниц глянцевого журнала, на которую молятся все безумцы. Как фамилия-ярлык, принесомая в жертву, фамилия общая для сотен и тысяч, фамилия ложного братства, реестра государственной переписи, сумрака отдаленного сходства».

Но под конец решил он взять трагическую ноту:

«И до смерти смеялся я и наелся я жизни этой сегодня. Только вчера расстались мы с моим другом, а сегодня пришло известие о его смерти. Вчера со старинным и возлюбленным моим другом мы пили мадеру на скамейке во дворе с веночками или венчиками, так что его опять пронял тремор, и он зяб, слушая о моем корпоративном воцерковлении. Он один понимал мои намеки, все мысли были о тебе одной. После мадеры была ритуальная в целом трапеза с торжественным объеданием, и был я совершенно счастлив от одного только общего борща, как давно не бывал ни от чего счастлив».

А седьмого ходил он в Вознесенскую церковь, что стоит возле цирка. Было много богомольцев внутри, а росписи напомнили ему христианские комиксы. Нехитрая торговля и сборы для нищих происходили там же. Вышел он с мутным сердцем, полным синей мути. И прямиком отправился на вокзал.

Вот он показывает билет кондуктору и садится в поезд, и думает, как она встретит его, как улыбнется и как обнимет, как будто не знает, что не было ее никогда на свете.

Как оказалось, лошадь была говорящей: она сказала, что сегодня ей исполнилось ровно двадцать лет. Подведший ее бронзовый мальчик назвался Васенькой. Он был поставлен на площади в память детей, умиравших в бреду неизвестной болезни, или утонувших в затопленном карьере. Часы на башне пробили полдень. Заиграла музыка и открылись дверцы часовенки. Показался белый монашек и поманил пальцем. Когда П. приблизился, монашек подал ему просфору. Агнесса улыбнулась и повела его в покоец за дверцей. На синем пологе был жаворонок, он летел и пел.

Из покоя вела лесенка на башню. Когда они взобрались, то он увидел внизу солдатиков в красных мундирах, в кортеже которых выступали король с королевой. Вокруг собиралась толпа, а в центре площади появился помост с гильотиной. Король был видом не больше серной спички. На помосте выступила капелька крови.

Далеко выстрелила пушка. П. понял, что он вниз головой падает с башни, и превратился в перышко. Перед ним была комната в васильковых обоях. Девушка склонялась над ним. Он узнал ее и проснулся.

На пивных бутылках светились радужные этикетки. Его жилы натягивались, как жгуты, и по ним, вытягивая свои соломенные ножки, плясало с неба солнышко. На дорожке блошиными прыжками пузырилась первая майская пыль. Мутота одолевала, и он подавил зевок. Небо разжалобилось и уронило три слезинки.

На потолке ангелочки свесили свои пухлые ножки. В молочной бутылке стоял венерин башмачок. Цветная открытка с изображением Иисуса казалась большим фантом. Паучок по имени Максим жил в ванной комнате.

От алкоголя и электричества сахар выступал на хрусталике. Голова была — большой огненный шар, на котором вспыхивали синие молнии ослепительных глаз.

Он придумал ей имя Анхель Пацифик, по имени самого большого океана и тысячеметрового водопада. Он хотел навсегда остаться в зеркале ее зеленых круглых очков.

Тогда я еще не знал, что саранча заполонит все небо. Своей ногой она распорола палец девочки Регины. Потом мы нашли мертвую саранчу. Она была желта и похожа на гороховый стручок. Я разглядывал ее засохшие мускулы. В июне темнело поздно и сумерки рассыпались нежным налетом, серебрясь в подвижных струях воздуха. Мы открыли атлас анатомии человека на странице, где были изображения всех его красных мышц, где он был нарисован бескожим. Мы не знали тогда, что этот рисунок был сделан в анатомичке. Он был похож на краснокожего дикаря, и тогда я подумал, что так должен выглядеть индеец Куки-Маки.

Водка вливалась в тело, как линза вправлялась в очки. Сладость была необычайная. И стоящие у прилавка, где разливали, каныги кивали ему на то, что он один. Но он поминал, и присоединялся к ним, причащался к народу распивочной, и лучи лампочки становились радужными. Причащался он словно и к сраму, и смраду, и к страху, и лица со склеившимися глазами закружились перед ним, и свет вдруг померк.

После, дома насупив щеку на краю подушки, он преодолевал, словно препятствие стеклянной, склянной дремы, за которой мелькали первые пушинки краткого сна.

И на этот раз приснилась ему ледяная гора, по которой скатывались ободранные, как язык, живые тела женщин, и замирало его сердце от сладкого ужаса, что вот сейчас и его, и его подтолкнут. Проснулся он в начале шестого часа весь сухой, как сухарь, в крошке которого обваливают мясо, и сквозь темное окно увидел напряженные, подбитые, как «юнкерсы», бульдозеры с желтыми огоньками, счищающие насыпанный снег.

Истомленные долгими летними, долголетними днями, они шли вечером купаться. Тело, вылупленное из воды, обсыхало на ветру, а душа была над ним, как на легком облачке. Но это уже забывалось, теперь был сентябрь, подслеповатый, и октябрьская синяя паутина уже застывала. Сон оставлялся на потом, на послеобеда, и снились всегда Сочи, с жирным морем, южным темным небом, и два белых, как отречение от престола, корпуса клиники, где попадались туберкулезники — черноголовые чумазые черти в пижамах, все исколотые снаружи — и душа тосковала снутри. Потом была палата, где сидел его брат, по отчеству Гермáныч, а по имени он забывал как, с удивительным бледным челом, чистым и неясным лицом. Потом неизменно кабинет врача, где оказывался он у черного телефона, на циферблате которого неизменно набирался один и тот же номер, но там всегда говорили, что таковых нет, и записочка, да, та самая записочка на столе.

Хотел рассказать историйку про одного курягу и чифириста, а получилось черт-те что. Показал было ее своему дяде, а он, вынув изо рта зэковский мундштук с головой бородатого и рогатого негра-черта, выпустил дымок и веско сказал: «Лучше б ты родил сына и доказал, что ты настоящий мужчина, а побасенки рассказывать — это бабское дело. Ты ведь и в армии не был, и на тюрьме не сидел, человечка ты не видишь, а уже хочешь на бумагу тиснуть».

Тут на глазах его показалась слеза — вспомнил брателлу. Придется мне, видно, брать жену старшего брата, а историйки отложить на потом. Кланяюсь пока тебе, читатель. Простимся же по-хорошему.

КОММЕНТАРИИ

О текстологии «Дяди» (А. Дьячков)

Название публикуемого здесь материала условно и обоснованно транскрипцией имени файла djadja.doc (15.04.2006 21:33) — единственного известного источника небольшой повести Виктора Iванiва, в котором ее текст оставлен без заглавия, но снабжен подписью «Конец первой части» [1]. Две копии файла djadja.doc хранились на жестких дисках компьютеров, которыми пользовался Iванiв, еще одна копия была предоставлена близким другом писателя поэтом и литературоведом Игорем Лощиловым. Знакомил ли Iванiв с этим текстом кого-то еще — неизвестно. «Дядя» не был написан в один присест — порядок текстов в его составе [2], отличается от последовательности, в которой они сочинялись в период с декабря 2005 г. по апрель 2006-го. Часть их, скорее всего, сразу по написании, размещалась Iванiвым в «Живом журнале», во всяком случае, посты из личного аккаунта писателя в этой социальной сети являются самыми ранними известными источниками пяти глав повести. Первые два текста, соответствующие 7 и 8 главам, были выложены в сеть вечером 24 декабря 2005 г. — один за другим с минутным интервалом [3]. Остальные тексты, видимо, были написаны в марте–апреле 2006 г. Три из них, соответствующие прологу и 2 и 3 главам, приблизительно датируются по мартовским постам в «Живом журнале» [4], их содержащим. Тексты 4, 6 и 9 глав в «Живой журнал» не выкладывались — для них (и для текстов 1 и 5 глав, размещенных в сети [5] уже после сборки повести) файл djadja.doc является самым ранним известным источником, а для 4 и 9 глав — единственным. Скорее всего, «Дядя» был смонтирован в короткую сессию из текстов, впервые набранных в других, сегодня неизвестных файлах и, возможно, сетевых постах. Маркером происхождения отдельных фрагментов текста повести в файле djadja.doc может служить графика знака тире, в них реализованная. При наборе в текстовом редакторе Word дефис, отбитый пробелами с обеих сторон, автоматически заменяется коротким тире, тогда как при наборе текста поста в «Живом журнале» этого не происходит. В тексте файла djadja.doc короткое тире встречается в прологе и 1 и 9 главах, а дефис в этой позиции — в 5 и 8 главах. Предположительно, тексты пролога и 1 и 9 глав впервые были набраны в Word, и в «Живой журнал» копировался результат этого набора — в соответствующих местах текста сетевых постов отображено тире, которое не могло быть набрано при постинге, а могло попасть в сетевой текст только будучи скопированным. И, наоборот, тексты 5 и 8 глав, в которых встречается дефис в позиции тире, вероятно, впервые набирались (по рукописи?) в сети, и в Word (возможно, непосредственно в сводный файл, в котором монтировался «Дядя») были скопированы из нее. В остальных главах набор использованных знаков препинания тире не содержит, поэтому дать характеристику их происхождения по этому маркеру возможности нет. Без учета заглавий постингов, проигнорированных при сборке повести, почти все тексты в файле djadja.doc полностью идентичны соответствующим текстам сетевых постов. Исключения два: в тексте файла исправление внесено в первое предложение пролога, в сетевой версии зафиксированное в виде: «Никак не остановлюсь на марке табака»; в «Живом журнале» — в тексте 1 главы, между первым и вторым предложениями седьмого абзаца, вставлен отсутствующий в djadja.doc текст: «Человечек этот магнетически притягивал к себе, в голове начинало кружиться, а откуда-то из области паха разливалась по телу невыносимая тревога, сладкий ужас и слабость». Как целое повесть публикуется впервые. Впервые же выходят в свет и тексты ее 4 и 9 глав. Остальные тексты из состава повести неоднократно публиковались в различных сочетаниях. Первые две публикации этого рода состоялись в мае и июне 2006 года в антологии «Современная малая проза» [6] и журнале «Воздух» [7]. В обоих случаях опубликованы подборки из трех миниатюр, тексты которых, видимо, были взяты редактором изданий Дмитрием Кузьминым из «Живого журнала» Iванiва вместе с заглавиями, сопровождающими их в постинге. В основе первой из этих публикаций — файл Виктор Иванив.doc (26.05.2006 17:51–20:29), созданный Кузьминым и сохранившийся в его архиве, содержащий вошедшие в антологию миниатюры Iванiва (в том числе, тексты 2 и 8 глав повести). Кроме полной идентичности (без учета редакторской разметки) текстов в этом файле соответствующим текстам в «Живом журнале» писателя, само их оформление (тройное выделение заглавий — полужирным, курсивом и красным цветом) несет очевидные следы копирования текстов со страниц социальной сети. По словам Кузьмина, он, «скорее всего, действительно скопировал сколько-то текстов из Витиного ЖЖ, а затем их распределял — и, вероятнее всего, это действие было согласовано с Витей на уровне принципа, но, конечно, не с точностью до конкретного текста» [8]. Аналогичного промежуточного источника миниатюр (и среди них текстов 1 и 3 глав повести), отобранных редактором для «Воздуха», не обнаружено. Эти публикации в очередной раз демонстрировали поливалентность и обратимость единиц Iванiвского текста — фрагмент законченного и даже изданного произведения порой получал место в рамках другого или мог функционировать, как самостоятельный номер в соответствии с текущими представлениями писателя о его художественном потенциале, но и в зависимости от меняющегося набора актуальных публикационных перспектив. В этом смысле показательным выглядит решение Iванiва для подборки «Таблицы Брадиса (малая проза)» [9], поданной писателем в качестве заявки на участие во «Втором Тургеневском фестивале малой прозы» [10]. Вместе с несколькими отдельными рассказами в нее вошли и фрагменты уже опубликованных повестей «Путешествие в город Антон Б., учителя балерин» и «Город Затон», все главы «Улялюм мертва!», а также тексты пролога и первых двух глав «Дяди», озаглавленные «Чай с табаком», «Таблицы Брадиса», «Последний звонок». Дальнейшее бытование текстов «Дяди» было определено созданием Iванiвым в феврале 2007 г. суперцикла малой прозы «Остров Кораблик» [11]. Пролог и две первые главы «Дяди», дополненные еще четырьмя текстами 2006 г., были организованы в цикл «Таблицы Брадиса» — вторую часть в составе суперцикла, а главы 3, 5–8 и еще пять текстов 2004–2007 гг. вошли в его третью часть «Майская пыль». Тексты 4 и 9 глав повести остались не востребованными. Таким образом, текст «Дяди» частично повторял траекторию бытования текста другой небольшой повести «Улялюм мертва!», занявшей в «Острове Кораблике» место первой части. Ее главы в первых публикациях [12] тоже были пронумерованы, но не озаглавлены, а получили заглавия в качестве отдельных произведений в фестивальной подборке. Возможно, именно в силу инерции, обусловленной публикациями, состоявшимися до ее расчленения, целостность повести «Улялюм мертва!», хотя и с понижением в статусе до цикла миниатюр, все же как таковая была Iванiвым сохранена. В отличие от дезавуированной целостности «Дяди», тексты которого, разобранные для фестивальной подборки, будучи собраны вновь, оказались в разных циклах, отразивших замысел повести только в частностях.

Примечания

1. Анонсирующая продолжение подпись здесь не должна обязательно интерпретироваться как безусловное указание на незаконченность произведения, она могла быть и временной служебной пометкой, означавшей существовавшее намерение продолжить работу. Также без заглавия и с припиской «Конец первой книги» впервые были сведены все части повести Iванiва «Восстание грез» (2007), но второй книги не последовало — две недели спустя в новом списке повести анонс был снят, а текст, оставшийся без изменений, озаглавлен.

2. Первая глава без номера или пролог и девять нумерованных глав — ср. с подобной схемой оглавления в других произведениях писателя — третья часть «Города Винограда» (2002), «Атос Remembrandt» (2012), первая и вторая части «Повести о Полечке» (2013).

3. См.: https://mirmidon.livejournal.com/2005/12/24/ — два поста: под названием «водка вливалась» с текстом 7 главы и под названием «синяя паутина» с текстом 8 главы.

4. См.: https://mirmidon.livejournal.com/2006/03/01/ — пост под названием «о табаке и чае» с текстом пролога, https://mirmidon.livejournal.com/2006/03/07/ — пост под названием «последний звонок» с текстом 2 главы, https://mirmidon.livejournal.com/2006/03/18/ — пост под названием «письмо» с текстом 3 главы.

5. См.: https://mirmidon.livejournal.com/2006/04/27/ — пост под названием «таблицы Брадиса» с текстом 1 главы, https://mirmidon.livejournal.com/2005/12/06/ — пост под названием «на пивных бутылках» с текстом 5 главы.

6. Iванiв В. Последний звонок. Синяя паутина. Со старой пластинки, найденной r_l // Современная малая проза. В сторону антологии. 26.05.2006 (https://www.vavilon.ru/shortprose/ivaniv.html).

7. Iванiв В. Сладкий прижор // Воздух № 2, 2006 (http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2006-2/ivaniv/). Номер подписан в печать 15 июня 2006 г., название подборки — редакционное (частное сообщение Д. Кузьмина 19.11.2025).

8. Частное сообщение Д. Кузьмина (26.11.2025).

9. bradis.doc (21.06.2006 22.25).

10. См.: https://dkuzmin.livejournal.com/232251.html

11. ostrovkorablik.doc (17.02.2007 18:53). Публикации: Iванiв В. Остров Кораблик // Новая Юность № 2, 2010 (https://magazines.gorky.media/nov_yun/2010/2/ostrov-korablik.html) и Iванiв В. Остров Кораблик // Iванiв В. Дневник наблюдений. М.: Книжное обозрение (Арго-Риск), 2011. С 3–54.

12. См.: Iванiв В. Улялюм мертва! // Рец № 32, 2005.(https://polutona.ru/?show=rets&year=2005) и Iванiв В. Улялюм мертва! // Vernitskii Literature: Молодая Русская Литература, 2005 (https://vernitskii.ru/ivaniv8.htm).

«Дядя»: К реальному комментарию (И. Лощилов)

В этой вещи многое прямо восходит к каким-то нашим с Витьком разговорам того времени, а также к моим рассказам и воспоминаниям, и дядя Миля, собственно, мой, двоюродный — племянник моей бабушки Эмиль Петрович Васенев (1935–2021), я о нем Витьку рассказывал. И еще какие-то подробности из разговоров и воспоминаний об алкогольных приключениях, моих и компаний моих приятелей, школьных и студенческих времен. В 2006 г. я уже «завязал», но байки и «телеги» еще вполне гонялись, и Витек был охотник их слушать, они его возбуждали и вдохновляли, а я был и рад стараться. Про «скорбь о пчелах» — из моих же историй, это была стадия опьянения перед запоем, и круг приятелей знал, что если я начинал декламировать наизусть из «Конармии», значит, это на несколько дней, и потом походы в киоск — все как у Витька описано, так что этикетки сияют как платоновские идеи. Для меня все это узнаваемые сюжетцы из репертуара 1990-х — начала 2000-х:

И тогда перечитай рассказ об внезапной то ли египетской, то ли индийской болезни, приобретшей в наших краях форму хронического поветрия. — Это от наших разговоров вокруг «Заметки о холере» Пушкина.

Таким, как он, следовало запретить прогуливаться. — Парафраз из повести «Записи некоторых эпизодов, сделанные в городе Гогулеве Андреем Петровичем Ковякиным» Л. Леонова, тоже предмет наших обсуждений и источник разных цитат и словечек. В оригинале так: «Это настоящий фараон по наружности и отъявленный субъект. Кроме бегающих глаз, имеет он длинный какой-то бурбонский нос, похожий издали на дверную ручку. С таким носом нужно человеку и гулять воспретить, чтоб не пугал».

А ведь он считал окружающих не более чем сухофруктами, которые утром еще как-то держатся, но обмякают в дневном кипятке и вечером становятся наподобие сладкого компота. — Не очень уверен, но, возможно, отголосок «Не вижу лиц, одни лишь полусухари» из «Полусухариного сада» митька В. Шинкарева, помню, что читали когда-то еще в самиздатском виде, и какие-то вещи оттуда вошли в речь.

В детстве он проводил перед дверью часы, сквозь замок дуло и доносились звуки шагов в подъезде… и далее по тексту этого и следующего абзацев. — Это из моих нетрезвых воспоминаний о детстве и прочих разглагольствований.

Было это после смерти его дяди. — Это тоже про меня, а дядя другой, не Миля. Дядя Женя. Родной брат моей матушки, Евгений Евгеньевич Лощилов (1925–1976). И об этих же делах в моем рассказе «Генерал Шлиповка», который Витек знал, и я охотно комментировал ему все подробности, которые за пределами текста. В «Шлиповке» дядя Женя назван «дядя Петя», и это тащит за собой память как раз о дяде Миле, его сыне. Дядя Петя — фактически мой двоюродный дедушка, Петр Михайлович Васенев (1909 — начало 1990-х?), но звал его я в детстве тоже дядей, т. к. он был намного младше моей бабушки — его сестры. Вот он — был в немецком плену, этот абзац у Витька от рассказов о его возвращении. Его жена — Наталья Родионовна Васенева (?–1989), до замужества, если не ошибаюсь, Гончарова.

…среди запахов супных, хлебных, молочных пробуждалась тошнота в скрытом зевке и сглатывании. — Это, я думаю, вариация на тему моего никогда не печатавшегося короткого рассказа без названия из цикла про Сибу и Абакума начала 1980-х (но Витьку я наверняка читал), там было так: «смешанный запах изделий пищевой промышленности: хлебобулочной, молочной, плодоовощной» [1].

На вопрос о здоровье он говорил: «Тихо, вóда»… — Это переосмысленный на русский манер припев польской песенки «Cicha woda» («Cicha woda brzegi rwie…») с популярной в 1950-х пластинки, пел Павел Гофман из оркестра Эдди Рознера (была еще русская версия «Ай да парень, парень-паренек…»). «Cicha woda brzegi rwie» – польский приблизительный аналог русской пословицы «В тихом омуте черти водятся».

Мать его говорила в последние годы жизни на одних матах и умерла в сумасшедшем доме. Когда же вернулся из немецкого плена отец, она, увидев его, выронила ведра, приняв за выходца с того света. — Про моих родственников, родителей дяди Мили, Петра Михайловича и Наталью Родионовну Васеневых.

Со школьных лет поднимался он рано, и собиралось их таких человек восемь, курили, здоровались… — Про мою компанию школьных лет, так называемую «дворницкую».

Теперь же пил он один, выкладывал старые фотографии, чокался с ножкой шкафа и гордо произносил: «Пить одному, значит пить с мертвыми!» — И это из моих речений, но восходящих к «Дому дней» В. Сосноры, главка «Эпилог».

И когда он произносил: «Я скорблю о пчелах»… — Начало рассказа «Путь в Броды» И. Бабеля, который я декламировал обычно на предзапойной стадии.

…коридор, который неизменно приводил его своей туманной тропой к светящейся витрине ларька, где было видно дно у самых темных бутылок… — Из моих устных рассказов о походах за добавкой из квартиры на ул. Державина в киоск на углу Крылова и Советской.

Подведший ее бронзовый мальчик назвался Васенькой. — И далее в 4 и 5 главах, я думаю, ассоциации из «Города Эн», о котором мы тоже тогда часто вспоминали и который цитировали.

Мы не знали тогда, что этот рисунок был сделан в анатомичке. Он был похож на краснокожего дикаря, и тогда я подумал, что так должен выглядеть индеец Куки-Маки. — Ассоциативно, возможно, ведет все к тому же моему давнему рассказу про Сибу (см. комментарий к запахам выше), там есть рембрандтовский «Урок анатомии доктора Тульпа».

Проснулся он в начале шестого часа весь сухой, как сухарь… — Не исключено, что из моих рассказов, но смутно помню, или сильно переиначенное.

…попадались туберкулезники — черноголовые чумазые черти в пижамах…– Тоже, наверное, из моих рассказов. Я когда-то работал в библиотеке, библиотекарем, а потом взял еще ставку дворника, чистил по утрам улицу около. А рядом был туберкулезный диспансер, и колоритные посетители, с которыми я общался тогда, действительно, эзки, алкаши и прочий такой элемент — черти. Я тоже о них Витьку рассказывал — запомнилось, что слово «диспансер» один из них произносил с окончанием «панцыр».

Хотел рассказать историйку про одного курягу и чифириста… — Наверняка я имелся в виду.

Я еще соображаю, почему именно мне этот текст был послан: тогда одна из моих навязчивых тем была — дядя, фигура дяди во всех смыслах от Гамлета и «Дядя Вани» Чехова до личной памяти и опыта. Конечно, вспоминали и Н. Федорова, о котором немало говорили: «Когда мы были малы, все люди были для нас братьями и сестрами наших отцов и матерей (дяди и тетки); так и говорили нам наши родители, вынужденные применяться к детскому пониманию…» («Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, т. е. немирного, состояния мира и о средствах к восстановлению родства (Записка от неученых к ученым, духовным и светским, к верующим и неверующим)»). Так вышло, что моего фактического отца звали Константином, а отчество дали по дедушке, Евгению Петровичу Лощилову (1893–1972), но я это с детства понимал по-другому — по дяде Жене, Евгению Евгеньевичу Лощилову, который был для меня вроде отца. Но он прожил мало и умер скоропостижно фактически, у меня на руках, мне тогда было 11 лет, в 1976 г. Утром встал на работу, упал и умер. Все это мне основательно врезалось и часто вспоминалось, и заливалось алкоголем. В общем, как-то путано получается, но тогда я видел во всех этих дядьях какой-то смысл и логику, видимо, это из серии затянувшихся подростковых переживаний и рефлексий над собственным происхождением. Потом для меня потеряло актуальность, но еще в конце 1990-х я это все рассказывал Витьку за обильными возлияниями, которые усиливали накал страстей. Я на эту тему мог много рассуждать, и, видимо, с большой страстью, что и передалось Витьку, и он это передал в образах и самом построении этой вещи, в которой на самом деле троица дядь — мои дядя Женя (родной) и дядя Миля (двоюродный), но еще и дядя рассказчика в эпилоге. И это уже дядя самого Витька — Владлен Васильевич Марусин (1939–2017) [2] — дядя Владя, который со своим зековским мундштуком появляется и в других его текстах [3]. Идеальный контрапункт, действительно замечательное построение.

Примечания

1. См. Приложение 2.

2. По словам тети Iванiва Татьяны Лавриковой, «он еще в школе познакомил Витю с Хлебниковым, давал ему книги, Владлен — физик-ядерщик, учился в Томске, там начинал работать, доктор наук, работал в теплофизике, преподаватель в НЭТИ» (Справка составлена Антоном Метельковым).

3. См, например, «…К дяде Владе ходил я играть на губе // На расчесочке зековский мундштук его…» в стихотворении «Макс когда ты жил в доме-клюшке…» (https://polutona.ru/?show=0904161517) или «наборный мундштук, доставшийся мне от дяди» в рассказе «Черновик» (https://www.colta.ru/articles/literature/10245-chernovik). В «Черновике» же «Игорь Евгеньевич Лощилов и Владлен Васильевич Марусин» названы Iванiвым среди своих «учителей в литературе».

Приложение 1. Виктор Iванiв. Дядя (читает Игорь Лощилов)

Приложение 2. Игорь Лощилов. Из цикла про Сибу и Абакума

* * *

…не обращая уже внимания на хозяйку. Стоял как перед картиной.

Все вещи были здесь старые, словно прошлого века: огромный комод с тонкой фарфоровой посудой, письменный стол, заставленный множеством мелких ненужных предметов, расставленных в гениальном беспорядке, застланная зеленым китайским покрывалом тяжелая кровать; розовая подушка. На столе неведомые безделицы — призма; пресс-папье; костяная мышь, перед ней костяной же кусочек сыра со знаком вопроса…

И, как кульминация всего этого дивного произведения искусства, внутрь которого неведомо как попал Сиба, над письменным столом висел карандашный портрет Николая Гавриловича Чернышевского. Рисунок был слаб, заметно асимметричен, как будто выполнен рукою подростка. В центре потолка висел большой оранжевый абажур с тусклой лампочкой.

Прислоненный к стене краскопульт; помидоры с луком в сметане. Урюк или курага? — вот в чем вопрос. Курок; урок анатомии доктора Тульпа, и… — и смешанный запах изделий пищевой промышленности: хлебобулочной, молочной, плодоовощной.

Начнем ab ovo: Золотой Боб (Джузеппе — седьмой!). Майонез в ведре для гашения извести; газета «Известия» тысяча девятьсот семьдесят какого-то там года (подшивка); журнал «Искры» (на обложке страшная рожа: карикатурный портрет кайзера Вильгельма), 1916 года, в переплете; тепло.

За окном было уже совсем темно. Темно и вяло; тепло и плохо. Сиба

[Обрыв, и… — и (ибо) некуда

1982