Не правда ли удивительно: что нам кажется, будто внешнее всё слезает и опадает хлопьями, вытирается о незримую грань режущей кромки времени, и только более плотное, там, внутри, остается и как-то там створаживается, скукоживается во что-то телесное, будь то личность, опыт, память, и т.п.

На самом деле наоборот, как ни странно, выживает именно кожа, внешний покров, гладкая пустошь без органов, случайный рисунок давлений и распределений. Можно даже и подивиться, как она могла держаться так долго: призрачная эта кожица, у которой нет изнанки, только внешняя сторона, которая всегда повернута к зрительскому глазу.

Внутренний голос, как мы уже заметили, пробивается через ансамбль численных данных, чтобы развернуть малую поэтическую артикуляцию о миноритарном и набросать возможную зоопоэтику. Это просто так и насовсем, маршрут необратимо сбывающийся, как след улитки, это даже не сгустки, остающиеся в тебе, как смола в легких.

И все же у мифа, музыки и сновидения есть определенные общие черты. Они представляют собой машины, освобождающие от власти времени. Из этого умные люди делают вывод, что для сбережения ума в голове следует время от времени останавливать его работу.

Потому что вот некто, например, посмотрит на меня и вдруг увидит, что у меня вовсе не то лицо, какое, по его фантазии, должно бы быть у человека, страдающего за такую-то, например, идею. Look out honey, cause I am using technology, и вот я сбрасываю с корабля сам процесс мышления, который до этого времени доставлял невыразимые страдания, и теперь наконец-то можно ненавистный когнишн с облегчением передать на аутсорс.

И, наконец, что это в нас за начало, что исследует или понуждает исследовать, ставит вопросы и отвечает на них? Счастье – это скорее то, что освобождает счастливого из оков судеб и из сетей своей собственной. Не напрасно Гёльдерлин называет блаженных богов лишенными судьбы. 

Роса теперь стояла у цветов в глазах, как слёзы об их собственном позоре. Мимолетный озноб, и маленький менестрель в птичьей клетке стрекочет: наше главное, мол, произведение искусства это мир нарративных арок, которые мы создаем в своих головах непрерывно и коллективно. А ведь этот великий поток состоит из вещей, которые ты прежде знал или мог знать. 

Эта мощная и беспокойная, неутомимо скользящая гладь уносит в небытие все краски. Ты видишь? Сама она совершенно бесцветна. Сцепление того и другого уходит в бесконечность как в галерее поставленных друг против друга зеркал. К сожалению, нет в нашем языке глагола, которым можно было бы описать это решающее событие.

Государь, это положительно самая остроумная стена, какую мне приходилось слышать: Сколько мук, увы! И каких, / Налегло на тебя с тех пор, / Как с треножника павшее слово / Гулкий пол воротил тебе / В тишине срединного храма.

В нитях этой ткани неумный наблюдатель, как ему казалось, наконец обнаружил моральную сущность соответствующего характера, стал различать в нем хорошие и плохие свойства. И изрек он в момент повисания: у меня слишком много материала и слишком мало.

И раздался звук, ясный, ровный, как будто бы кто-то задел большую певучую струну и она, обрадованная, давно никем не тронутая, задрожала, зазвенела, поражая весь мир удивительной чистотой своего тона. Звук все нарастал и креп, а вместе с ним вырастал и креп я.

И вообще есть ли смысл говорить о словах.

Обложка: Ольга Бондарева