Тонкие золотые пластинки ужасного обещания. Все какие-то эти комнатки да воронки, туманы в прихожих. Коричневость листа древней газеты в проверенном актуальном плане. Ну а если выйти: гриппозно и непонятные в-общем-смысле-арабские переулки красных тонов и расплывчатого ладово-макамного толка, cкорее “раст”, чем “баяти”, то есть все же на опыте собственных аль-кошмаров, и расцветают рахат-лукумные дворцы и отели на берегу. Сам водоем представляет собой огромный прямоугольник и, если долго вглядываться, то внутри начинают плясать структуры и вихри. Буря, собирающаяся в небе (оно вообще не такое, как бы из многих уровней-плоскостей, логично, ведь голова и в учебнике так рисует: страто-, мезо- и тропо-сфера) как мечущийся чернильный шар, почему-то накатывается плотно так быстро, по принципу катамари, слепящий ужас и страх наводнения. Ночь падающих звезд, разрушающихся домов, снова рабство, вновь несвобода. Предельная милитаризация декораций смутного города детства, где не руины, там фасады, и патрули повсюду. Постоянное ожидание бездны. Поезда еще эти, в которых общее только страх: не туда, не успею, где ночевать, неужели опять в лесу без костра, и всегда зима еще наступает, когда лёд доходит к горлу. Интересно можно ли раскатать всех этих свернутых в занавески призраков, притворяющихся умом. Одни и те же мертвые петли. Бесконечный обмен затверженной речи, смесь. Одни и те же попытки летать, используя кости рук. Обнаружил кольцо с сапфиром на верхнем карнизе здания, зачем нужно, да черт его знает, ну все равно забрал. Больница детская, где лечили экспериментальным от никому не ведомого (вылечили аллергию случайно, неведомое прошло само) такая вдруг стала мелкая, три этажа, чисто шутка, тогда казалось темным и достоевским острогом. До сих пор тридцать лет спустя помню странный свет наверху и фрактал пролёта. До сих пор часто мимо проскальзываю в синеве вечора, за этот как раз угол этого здания. Еще помню: пришли в колоссальный торговый центр ночью, и можно было все-все предметы резать и жечь и бить, и мы веселились, а утром они пришли вдруг с проверкой, и не понимали, зачем это так мы: а как иначе? Труд теоретических выкриков. Пруд-пергамент. Как при вычерчивании фигур на каких-либо мягких поверхностях не допускают, чтобы на них уже заранее виднелась та или иная фигура, но для начала делают все возможно гладким. Забытые дискотеки в кусочках времени, лоскутки зелено-синие, мечутся отсеками горизонты, на улицу глянешь: скучно. Зато и город как в первый раз, как тогда, когда было еще интересно их все обвораживать своей грезой. Так. Застеречь тот план, где лепится интонация. Весь неогенный кошмар, он ведь изнутри выползает, из снов исподнего. Черная фигура следа на полу, типа матери силуэт. В тонких картонках стен забытая рукопись на совсем крошечных на осьмушках цвета замазки, нарезанные бумажные человечки, нарративные отхода. Голубой ревущий божок внутри газовой колонки, помнящей еще съезды. Что-то типа ядерного удара, радиации, остановившей время: но еще и прозрачно-марочно, так что невыносимое увядание и разрушение всех составных моментов становятся как бы в фокус, не отвернуться, умирать каждый квант переживания: но и это тоже проходит, что самое удивительное. Как теперь, куда, неужели все это правда было. Цвета понемногу выходят за контуры, голова вновь переползает линию, отделяющую от тела, единая хора. Ее невозможно потрогать, только проникнуть внутрь с помощью особого, «незаконного» или «гибридного» рассуждения, похожего на сон. Она не возникает и не уничтожается. Теперь мне сдается, что сам ход наших рассуждений принуждает нас попытаться пролить свет на тот вид, который темен и труден для понимания…а потом, оставшись один, восстанавливал в памяти подробности всю ночь подряд и вспомнил почти всё. Иди же, песня, вольна идти ты/Куда желаешь, столь ты нарядна/Что знатоки лишь тебя оценят/А с остальными не надо знаться.
Обложка: Ольга Бондарева