ХЕНДРИК ГОЛЬЦИУС

Перевод Андрея Сен-Сенькова

Что такое виртуоз? Ответ дает изуродованная рука, одно из многих завораживающих изображений, которые можно увидеть на летней выставке Хендрика Гольциуса «Sleeper show» в Метрополитен. Кем был Гольциус? Говорят, у него была именно такая рука: неправильно расположенные сухожилия, указательный палец согнут, ногтевое ложе среднего пальца вдавлено — явный недостаток для художника, сильной стороной которого был рисование. По словам друга и биографа Карела ван Мандера, когда Хендрику было около года, он упал в костер и схватился за горячие угли. Как результат — правая рука, похожая на клешню, не способная полностью разжать пальцы, но результат еще и этот рисунок пером и тушью, который в своей безупречной точности демонстрирует мелкую моторику, которой мешало уродство. Под рисунком подпись: «HGoltzius fecit». И рисунок действительно сделал он.

Выставка Гольциуса и не менее удивительная выставка бронзовых скульптур забытого голландского мастера Виллема ван Тетроде в музее Фрика запечатлели момент в истории западного искусства — после Микеланджело и Дюрера, но до Рубенса и Караваджо — который слишком часто описывали как промежуток между классическим монументализмом Высокого Ренессанса и лихорадочной театральностью барокко. Анахронизм опровергается этими двумя выставками, которые изобилуют жестокостью и эротическими играми.

В музее Фрика обычно скромный садовый дворик захвачен небольшой армией жестикулирующих титанов Тетроде, которые раскидывают руки, запрокидывают головы, спины лошадей выгибаются и те встают на дыбы. Многочисленные гераклы заняты делами и готовы стереть в порошок гигантов и кентавров. Когда наш герой (созданный по образцу классических статуй Рима эпохи Возрождения) не собирается нанести смертельный удар, он угрюмо опирается на дубинку размером примерно с гору Олимп, заложив руку за спину и раздраженно поигрывая золотыми яблоками; или становится в позу для удара, нахмурив брови, с убийственно сердитым выражением лица. В центре зала мужчина с содранной кожей, обнажающей его невероятно совершенную мускулатуру, падает навзничь (и кто бы мог его за это винить), подняв вверх правую руку, чтобы лучше показать драпировку собственной кожи. В манере, типичной для беспокойных переосмыслений Тетроде, Христос, прижатый к колонне, отнюдь не смиряется со своим мученичеством, корчась в агонии от не случившегося побега.

Эти бронзовые работы не превышают двадцати пяти дюймов в высоту — компактные шедевры, созданные для итальянских меценатов, которые хотели иметь собственные классические скульптуры. Гениальный Тетроде понял, что уменьшение бронзовых работ не истощает энергию, а увеличивает ее. В то время, когда слоновость кажется нормой в современном искусстве, когда все более масштабные инсталляции требуют все большего пространства для показа — и получают его — приятно вспомнить, что высокое эстетическое напряжение можно получить с помощью миниатюрных источников питания.

Взять традиционный жанр и превратить его во что-то неожиданное — вот к чему, в конечном счете, стремился Хендрик Гольциус. Парадоксально, но репутация художника, возможно, пострадала из-за чрезмерного стремления ван Мандера сделать его воплощением благородства в нидерландском искусстве: идеального сочетания северного натурализма и итальянского классицизма; мыслителя и мастера в равной степени. Многое в этом панегирике правда, но центральное место, отведенное Гольциусу в голландском пантеоне, аналогичное Микеланджело в жизнеописаниях Вазари, возможно, заслонило способность нидерландца шокировать.

Даже довольно искусные гравюры, которыми начинается выставка, вводят в заблуждение, поскольку они плавно скользят по каменистой поверхности истории. Гольциус родился в 1558 году, в самом центре военных действий с испанскими войсками, прибывшими, чтобы подавить мятежных фламандцев и голландцев. Его отец-художник, сводивший концы с концами, и хрупкая мать жили на немецкой стороне юго-восточной границы Нидерландов. Первый учитель Хендрика, гравер, поэт и философ Дирк Волкертсзон Корнхерт, был представителем старого, образованного и относительно терпимого католицизма, которому предстояло пройти через жернова кальвинистского иконоборчества и поклонения изображениям контрреформации. В поисках убежища Корнхерт и Гольциус переехали на север, в Харлем, город, разрушенный испанской осадой и оккупацией. Поэтому неудивительно, что Гольциус в 1585–1586 годах — а война еще продолжалась — решил запечатлеть массовое истребление невинных, изобразив свернувшиеся клубком перепуганные фигуры — обезумевших матерей, стариков, трогательно пытающихся отразить удары ножом, нацеленные на младенцев — с героической фигурой обнаженного капитана, спокойно наблюдающего за бойней.

Превращение героического в демоническое было необычным, если не беспрецедентным, но Гольциус уже не в первый раз продемонстрировал признаки творческого озорства. Вариациями на серию гравюр Мартена ван Хемскерка «Награды за труд, производство, деятельность и искусство», он разбавил проповедь тем, что изобразил персонажей обнаженными и заставил их флиртовать на протяжении всей серии. Труд и производство, заключенные в чувственные объятия, кажутся заинтересованными в плодах своего союза больше, чем того требует аллегория. Харлем, с его воспоминаниями о казнях испанцев без суда и следствия, породил спрос на патриотические работы — изображения местных знаменитостей и национальных героев, таких как принц Оранский. Но Гольциус превращают «Знаменосца», прапорщика голландской армии, в экстравагантное зрелище: стройный молодой офицер стоит на цыпочках, как танцор, в то время как огромный флаг развевается и выпадает из пространства картины в наше, окутывая ликованием. В то же время он создал одни из самых изысканных портретных рисунков в североевропейском искусстве со времен Дюрера и Гольбейна. Рисунок, выполненный серебряной иглой и изображающий маленького мальчика, возможно, его пасынка и ученика Якоба Матама, незакончен, но удивительно насыщен деталями и представляет собой идеальное сочетание дотошности и свободы. Бархатистые коротко подстриженные волосы и тонкие тени под глазами выполнены с изяществом художника-миниатюриста, а откровенный жест левой руки, выполненный гораздо более схематично, в точности соответствует юношеской браваде.

Гравюры, подобные «Знаменосцу», говорили, что Гольциус, которому не исполнилось и двадцати, мастер так называемого маньеризма, самого своеобразного эстетического направления, порожденного безразличием как к классицизму, так и к натурализму. Мастера маньеризма создавали застенчиво-визионерские картины с историями, заполненные контурами неземных вытянутых фигур, чьи крошечные головы на вытянутых как у жирафов шеях вырастают из извилистых упругих торсов, одетых в почему-то рванные одежды, напоминающие вторую, шелушащуюся, кожу. Тела поворачиваются, извиваются, подпрыгивают и дрейфуют по змеевидным линиям, нарушая ожидания и удерживая в плену взгляд зрителя. Все предписания классического искусства, строго установленные в эпоху Возрождения начиная с Альберти, отброшены: перспектива с фиксированной точкой, четкие контуры, целостность повествования в рамках замкнутого пространства. Искусство теперь принадлежало разуму, а разум принадлежал метафизическому синьору Платону.

Учитывая все обстоятельства, от флегматичных, приземленных нидерландцев можно было ожидать чего угодно, за исключением того, что они клюнут на это, как утки в голландских каналах. Гравюры Гольциуса конца 1580-х произвели сенсацию и создали ему международную репутацию. Его великий «Геракл», едва ли заслуживающий доверия персонаж шоу, не похож ни на одного Геракла до него: герой преклонного возраста, поседевший от трудов, его дубина покрыта наростами от чрезмерного использования, а у коренастого тела настолько накачанные мышцы, что они грозят выскочить из-под кожи. Эта фигура вызывает одновременно и благоговейный трепет, и веселье, что полностью определяет героя комиксов. Точно так же и «Четыре позора», самонадеянные герои, чья дерзость наказывается стремительным падением, одновременно и ужасают, и смешат своими кувырками с укороченными конечностями, челюстями и носами.

Несмотря на то, что его работами интересовались знатные коллекционеры, Гольциус не собирался почивать на лаврах. В тридцать два он совершил предсказуемое паломничество в Рим. Ван Мандер говорит, что он отправился туда отчасти для того, чтобы вылечиться от загадочной изнуряющей болезни, которая вызывала приступы рвоты с кровью. Но не менее важным было желание Гольциуса учиться у классиков. Путешествуя инкогнито, он рисовал со студентами у подножия Диоскуров на холме Квиринал и прекрасно зарисовал «Моисея» Микеланджело. Вернувшись домой год спустя, Гольциус, не забывая драматизм, который присущ его лучшим работам, отказался от позерства маньеризма ради безмятежных гармоний религиозных гравюр, которые по своей человеческой завершенности (там есть нищие и африканцы) и кропотливому построению пространства напоминают Дюрера и Рафаэля. В своих лучших проявлениях — с идеально детализированным «Обрезанием» — он являет чудеса евангельской нежности. Но Гольциус также пытался найти графический язык, который, как ни парадоксально, был живописным. И как раз в тот момент, когда он приблизился к тому, чтобы «нарисовать» отблески свечей, отражающиеся на лицах «Поклоняющихся пастухов», он внезапно прекращает работу, словно пораженный тщетностью попыток.

Поэтому в 1600 году он начинает заниматься исторической живописью, чтобы никогда больше не создавать гравюр. Эти картины, грандиозные и с яркими красками, иногда воспринимались как разочарование. А вот стильная группа на показе в Метрополитен-музее — похотливая, алчная «Даная»; «Падение человека» с самой странной змеей в европейском искусстве, с лицом куклы Барби — ехидно-насмешливый этюд ядовитой привлекательности; пышногрудая Помона с пухлыми щечками, соблазненная садовником Вертумном, переодетым в волхва — все это опровергает предположение о том, что Гольциус наполовину живописец, наполовину гравер. Прославленный как Протей нидерландского искусства, способный на все во всем, Гольциус забавно опровергает, что рисовальщики и художники принадлежат к разным творческим мирам.

Две картины, обе на эротические сюжеты, позаимствованные у римского драматурга Теренция, «Без Вакха и Цереры (вина и еды) Венера замерзнет» — «рисунки»: монохромные композиции, тщательно прорисованные на тонированном холсте, которые выглядят как гигантские гравюры, выполненные во многом в том же стиле, что и раскрашенные фейковые фотографии Чака Клоуза. На увеличенной версии, хранящейся в Эрмитаже, Гольциус изобразил себя на заднем плане в образе мага-манипулятора, стоящего у огня на алтаре Купидона и держащего в руках пару резцов для гравюр. Правая рука Гольциуса со знаменитым когтем, находится над огнем, но мастер беззаботно улыбается, зная, что это разгорается любовь к искусству.