Про_менад

Блуждающий путеводитель по творческой неудаче

Наматывая город на бобину
подошвы, ты снабжаешь пленку
мыслей перфорацией пульса;
ни один творческий замысел
не будет реализован, если
не пройдет через ноги с их
стригущим садоводством.

П. Плачинда-Ревич,
Про_менад #15

Двадцатый век научил нас сопереживать творческой неудаче. Недописанный роман стал цениться больше, чем дописанный, непонятый автор больше, чем понятый, карьера, загубленная в зародыше, — больше, чем достигшая зрелости. Но в этом, по видимости прогрессивном, сочувствии к «проигравшим» всегда скрывалось второе дно и злая ирония: узнать о творческой неудаче одного автора можно было только благодаря творческой удаче другого. Кто-то должен был рассказать о гениальном самоучке, нарушить завещание отшельника, заглянуть в темные уголки истории литературы. Когда успешный ученый привлекал внимание к почти забытому писателю (как было, например, в случае с Германом Мелвиллом и переоткрывшим его Раймондом Уивером), он тем самым одалживал ему свой авторитет, превращая провал в триумф. Творческая неудача больше не могла считаться таковой, ведь в ней удавалось разглядеть черты творческой удачи. Наслаждаться привилегиями неизвестного гения можно лишь до тех пор, пока гений неизвестен. Истинная творческая неудача осталась такой же «невидимой», какой была и в классическую эпоху, когда культурная власть устанавливала высокие стандарты ремесла и отбраковывала аномалии. Чтобы сопереживать поэту, погрязшему в безвестности, нужно не знать его имени и его стихов — то есть, фактически, не иметь объекта для сопереживания. Может быть, поэтому крах личного художественного проекта следует считать одним из самых трагических опытов, доступных человеку: это трагедия, о которой невозможно ничего узнать.

Все эти парадоксы стали снова актуальны в связи с фигурой Павла Ревича (известного также под псевдонимом Плачинда). Ревич — автор подкаста «Про_менад», выходец из Риги, живущий в Петербурге и работающий звукорежиссером на радио. Одно время он был активным участником ридинг-группы на базе книжного магазина «Мириобиблион»: именно там Ревич получил прозвище-псевдоним в честь Владимира Плачинды, переводчика «Сказок 1001 ночи». Собственно, своей основной темой и излюбленным жанром Плачинда-Ревич сделал «плач» по неудавшейся литературной карьере.

Подкаст «Про_менад» представляет собой описание прогулок автора по Петербургу. По сути, это ставшая уже традиционной автоэтнография, но в формате аудиогида — собрания любопытных фактов о городе. Слушая Ревича, можно повторить один из его (неизбежно хаотических) маршрутов и погрузиться в два пересекающихся контекста: с одной стороны, питерскую архитектуру и историю, с другой — круг мыслей, занимающих автора подкаста.

Ситуация осложняется коллизией, о которой Ревич напоминает в начале каждого выпуска. На долгие прогулки автора всякий раз толкает творческая неудача. Ревич пытается поработать над текстом, но ему это не удается, и он отправляется бродить по городу или колесить по нему на велосипеде. Все дальнейшие культурные руминации и перегринации оказываются как бы пятнами на скатерти: следами неудавшейся трапезы. Не в силах заняться своим «призванием» — литературным трудом — автор отлынивает от него самым простым и органичным для него способом. Питер в этом случае становится декорацией для писательского бессилия. Смысл названия подкаста как раз заключается в этом: менады — спутницы Диониса, по легенде, растерзавшие Орфея из-за того, что он не поддался на их соблазны. Орфей — символ писателя или любого творца: он терпит крах из-за того, что не пошел на поводу у инстинктов, сохранил верность некому идеалу, но тем самым лишился голоса. Правда, наш Орфей рижского разлива никаким особым идеалам верность не хранит, а скорее, бродит по городу в поисках менад (или других мифологических функционеров), которым можно было бы принести жертву, тем самым получив оправдание для лени — лицензию на молчание.

Самое интересное, на мой взгляд, заключается в следующем: Ревичу удается удержать в напряжении две альтернативы. С одной стороны, он заявляет о своей «творческой неудаче» (о писательских затруднениях рассказано с помощью смежного ремесла, художественный провал все-таки регистрируется), с другой — иронически уравнивает ее с «творческой удачей» (ведь получившийся подкаст, по крайней мере, его расшифровка, — это и есть тот самый текст, в неспособности создания которого автор расписывается). Итог блужданий Ревича — одновременно и литература, и нет, а он сам — и талантлив, и бездарен.

Важно, что в подкасте ничего не говорится о подоплеке прогулки: не упоминается, над каким именно текстом не удалось поработать Ревичу, в каком жанре он пишет, что его беспокоит как писателя и так далее. Все, с чем нас знакомят, — это череда зданий, исторических сведений, впечатлений и ассоциаций. Литературная неудача как бы пронизывает весь мир, и потому заострять на ней внимание не требуется. Не только факт прогулки, но и ее географические, исторические, культурные координаты оказываются отпечатком отсутствующего текста. Самого Петербурга не было бы, если бы молодому автору, не вполне уверенному в своих силах, удалось взять себя в руки и найти нужные слова. И наоборот: если вообще возможны вдохновенные прогулки, то они служат знаком какой-то фундаментальной нехватки: каждый шаг — это шаг в сторону от цели, шаг по направлению к анонимности.

Рассмотрим один из выпусков подкаста под номером 9, озаглавленный «Saint-Petersburgeoning» (неуклюжый гибрид из названия города на Неве и слова «burgeoning» — «процветание», «развитие»). В этом выпуске автор каталогизирует прогулку, состоявшуюся 13 марта 20** года — велосипедную в первой половине, пешую во второй. Начало достаточно типично для всего подкаста:

«В единственный на неделе выходной поработать над <нрзб>, как всегда, не вышло, поэтому я сел на велосипед и просто поехал».

Прежде чем познакомиться с одним из предложений-серпантинов, описывающих прогулку, следует кое-что учесть. Когда слушаешь подкаст, перечисления Плачинды-Ревича приобретают странное гипнотическое качество. Обилие вводных оборотов и придаточных предложений, в которых дается справочная информация, приводит к дезориентации: непонятно, где заканчивается один период и начинается другой. Фоном для голоса служат эмбиент-композиции, растворяющие мелодический рисунок в звуковом ландшафте. Текстовый вариант подкаста упускает эти аудиальные эффекты, но вводит новые, визуальные, связанные с нагромождением запятых, скобок, кавычек, цифр и заглавных букв.

Свернув с Гражданки на проспект Непокоренных, мимо завода «Красный Октябрь» я доехал до площади Мужества, обогнул прекрасные конструктивистские Круглые бани по прозвищу Шайба (архитекторы Никольский и Крестинин) с бассейном на крыше («В конце войны директор — демобилизовавшийся радист — установил повсюду динамики, из-за чего здание получило прозвище «баня с музыкой»»), по улице Карбышева докатил до пересечения с Новороссийской улицей и тут обнаружил в парке Лесотехнической академии замечательную водонапорную башню 1909 года постройки (архитектор Дитрих); ненадолго задержавшись возле памятного знака на месте дуэли поручика лейб-гвардии декабриста Чернова и флигель-адъютанта аристократа Новосильцева, ставшей смертельной для обоих («Причиной дуэли, состоявшейся 10 сентября 1825 г., послужил отказ Новосильцева, сделавшего предложение сестре Чернова, жениться на ней») достиг Большого Сампсониевского проспекта, затем под железнодорожными путями по Сердобольской улице мимо абразивного завода «Ильич» доехал до Черной речки, где, рядом с Военно-морской академией, сел в Строгановском саду съесть пирожок с печенью и попробовать вернуться к злополучному тексту.

Заметим, что прогулка (и предложение) прерывается именно в тот момент, когда Плачинда-Ревич пытается вернуться к литературной работе — как бы поймать за хвост непослушное вдохновение, просыпающееся с первым поворотом колеса и засыпающее с последним. Сценарии подкастов — если верить автору — создавались через несколько дней после прогулок: в момент всех этих блужданий по карте Петербурга окружающая обстановка не воспринималась в литературно-описательном режиме. Иначе говоря, каждый поворот выбирался с нуля, маршруты оставались «строго хаотическими», а сам Плачинда-Ревич усиленно скрывал от себя возможность их дальнейшего превращения в некий (пара)литературный артефакт.

Не могу не остановиться на роли скобок в текстовой версии подкаста. Часто в них приводятся фамилии архитекторов, художников, писателей и цитаты о питерских достопримечательностях. Основной текст как бы остается «бескультурным» благодаря тому, что вся «культура» спрятана в скобки. В одном из выпусков Плачинда-Ревич предлагает этому лаканианское психоаналитическое объяснение: мол, его «реальное», его единственный и подлинный «объект желания» (законченный, опубликованный художественный текст) бесконечно ускользает от него и доказывает свое наличие только от противного — в серии стремительно стирающихся следов. Крутя педали, автор лениво наблюдает пейзажи земного города, которые оказываются негативом города небесного — изнанкой вожделенного Текста. Когда слушаешь подкаст, задним умом все время регистрируешь какой-то странный гул (в одном месте автор называет его «эхом будущего»). Скобки в этом случае служат той самой «дырой реального» — отверстием слива в «Психозе» Хичкока, в которое утекает кровь после убийства и которое, по Славою Жижеку, служит воплощенем лаканианского желания. Литература безжалостно «храпит», пока автор трудится над основным текстом, предаваясь натужному самовыражению, и ненадолго «пробуждается» в редкие моменты — когда автор наступает на горло своей песне: просто регистрирует факты или цитирует энциклопедии. Прямо посреди текста Литература приоткрывает «третий (скобочный) глаз». Культура заглядывает сквозь дырку в заборе, который мы выстроили, чтобы защитить ее от бескультурья.

Ближе к середине выпуска количество имен нарастает. Плачинда-Ревич оказывается на 6-й линии Васильевского острова. Очередная неудачная попытка закончить рассказ (или другое неназванное произведение) предпринимается на подоконнике у забитого окна Ларинской гимназии («архитекторы Готлиб-Христофор Паульсен и Аполлон Федосеевич Щедрин, над соседними зданиями комплекса работали Виктор Эвальд, Андрей Иосса и Адриан Кокорев»), некогда выпестовавшей плеяду выдающихся людей («химик Меншуткин, писатель Слонимский и славист Грот»), причем автор все время отвлекается на уличного барабанщика, стучащего по перевернутым мусорным ведрам напротив доходного дома Иванова, где жил Вадим Шефнер, а ныне расположилась библиотека Толстого («среди владельцев дома значились Софья Ковалевская, подполковник Вельяминов и активистка Парижской Коммуны Анна Жаклар»).

Если бы не хаотическое нагромождение деталей, «Про_менад» можно было бы назвать интересным просветительским проектом. Автор имитирует опыт «культурного Терминатора» с его роботизированным взглядом: историческая справка будто сама вырастает в поле зрения. Проблема в том, что это не связная экскурсия и даже не коллекция занимательных сведений, а нечто вроде «затемняющего просвещения» (так же как жанр самого подкаста — это «блуждающий путеводитель»). Описания не следуют общему плану — только записывают в свидетели литературного фиаско все новых и новых исторических лиц. Плачинда-Ревич с горьким наслаждением смакует детали Петербурга как «города литературной славы», призывая на свою сторону именитых призраков. Но они, вместо того чтобы помочь с завершением текста, лишь жмутся по углам вводных конструкций. Духи литературы не желают исполнять роль проводников в этом царстве мертвых или королевстве кривых зеркал — пространстве творческих фальстартов и высокохудожественной прокрастинации.

В конце маршрута велосипедная прогулка сменяется пешей: Плачинда-Ревич оказывается на территории СПбГУ и взахлеб перечисляет впечатлившие его здания. При этом автор берет на вооружение несколько новых метафор для своего безнадежного предприятия. Так, он обращает внимание, что знаменитый Корпус для игры в мяч, где была получена первая радиограмма Попова, имеет адрес «Университетская набережная, дом 7-9-11, литера О» («в эту же дырявую букву, кажется, летит вся моя литературная работа — неудачный пас потомкам, радиограмма в пустоту»). Тут стоит напомнить, что Плачинда-Ревич работает звукорежиссером на радио, ежедневно изменяя книгам с микрофонами, а ручке с антенной. Далее, ведущий подкаста с восхищением отзывается о лабиринте из камней, с 2003 года украшающем двор Филологического факультета СПбГУ. На каждом камне написано, из какого университета он привезен. Здесь напрашиваются ассоциации — даже не с борхесовскими «Кругами руин», — а с кладбищем забытых книг Карлоса Руиса Сафона: Плачинда-Ревич хоронит свой талант в надежде, что когда-то его неудача послужит фундаментом для чьей-то удачи, его упавшее перо станет частью чьих-то крыльев.

Наконец, минуя невыносимо подробные описания памятника подпоручику Киже, здания Двенадцати коллегий и лаборатории астрометрии Астрономического института («…той самой «Службы времени», где трудился знаменитый астроном Глазенап, большой любитель двойных звезд, первооткрыватель рябиновой моли и владелец имения Домкино в Лужском уезде, где он, по совету Бутлерова, создал пасеку, за что на Всемирной выставке в Париже в 1900 году получил золотую медаль «За культуру яблок и пчеловодство»…»), остановимся на последнем метафорическом экспонате. Плачинда-Ревич упоминает о цветочно-солнечных часах в Ботаническом саду СПбГУ с надписью, выложенной осколками фарфоровых блюдец: «Еще не поздно». Хочется дать выговориться этой детали, но все и так понятно: сколько бы раз начинающий автор с амбициями «писателя» ни переживал неудачу, он всегда надеется, что уж завтра-то, в следующем месяце, в следующем году выпустит книгу. Его надежды складываются из осколков просроченных откровений и упущенных полезных знакомств. Его космические циклы отмеряются вспышками чистовиков на непроглядной тьме черновиков.

Итак, свидетелями чего мы становимся, слушая подкаст «Про_менад» или читая его расшифровку? Сентиментального путешествия по пустынному ландшафту бездарности? Текстуальной руины, обжитой звуковым отшельником? Суеты птицы-шалашника, которая тащит в свой брачный, барочный архитектурный ансамбль любой подходящий мусор? Строительства внутричерепных баррикад из городских объектов-объедков с целью не пропустить полицию разочарования?

Или же следует сказать напрямую, что Ревич занимается литературной мистификацией? Инсценирует творческий провал, театрально оплакивая абсолютно вымышленную неудачу? Выпускает на проспекты северной столицы моську и слона — умеренно успешного автора подкастов Ревича и борющегося писателя Плачинду, заставляя их разыгрывать мнимую вендетту в неоклассических декорациях? Грубо эксплуатирует стереотип о неизвестном гении, замурованном в колодце собственных амбиций, пойманном в капкан превратно понятого перфекционизма — и потому заслуживающем сочувствия?

Если во всем этом есть хоть какой-то смысл, наверное, он заключается в синтезе двух точек зрения. Как я сказал выше, Плачинда-Ревич удерживает альтернативы в напряжении. Он — страдалец и симулянт, подмастерье и наперсточник. Его подкаст — это исповедальная будка и театральный чердак, лавка аптекаря и шатер гадалки. Может быть, «Про_менад» намекает нам, что так называемый литературный успех и так называемая литературная неудача никогда не были тем, чем казались, и всегда тайком подпитывали друг друга. Вместе они растягивали над нашими головами паутину литературного поля. Приходя на него (или, скорее, влипая в него), новейшие адепты этого темного искусства вынуждены сразу оставить надежду на однозначную, объективную оценку своих трудов, на неироничное, непарадоксальное стремление к совершенству, на то, что можно «просто писать». Похоже, любой автор должен подходить к своим сильным и слабым сторонам как к ящику с инструментами — изобретать с нуля новую динамику отношений хорошего и плохого, законченного и незаконченного, успеха и провала. И — возвращаясь к первым тезисам — он должен ценить провал так же высоко, как успех, потому что сопереживать можно только наивному творцу, спотыкающемуся, сомневающемуся, всегда начинающему с нуля, — творцу в начале координат, с его замыслом, бесконечно далеким от воплощения, и его видением, бесконечно близким к слепоте.