На первой странице открытого зеркала

Начало с конца, с финальных титров на черном экране. С катастрофы и необходимости бегства от нее. С безразличия мира. Неустроенности и необеспеченности, когда даже тело — почти непозволительная роскошь. На это можно реагировать упрощением — а можно усложнением, увеличением остроты зрения, понимания, что важно, а что не очень. Вниманием к реальностям культуры не как очевидной данности, а как добытому с трудом, за что я несу ответственность. Так они открываются больше — и позволяют говорить ими (определенные фильм, актер, вокалистка — тоже слова со значением того, что в именно этом фильме, именно в этой музыке). Вниманием к возможности любить и хранить связь с любимым человеком через какую-то мелочь, оказывающуюся не любой, а любимой. Речь переполнена смертью — но и разнообразием мира. Хаос — одновременно как угрожающее и как источник. Необходимость жесткости и иронии — не игровой-всеобесценивающей, а позволяющей не обманываться. Да, можно открывать кипящим ключом бесконечности. Это разрывает систему на части — хотя бы на отдельный момент для отдельных людей.

Александр Уланов

* * *

Мои пузатые руки Владимира Кобрина лепят из рецептов танцоров джиттербага. Бумагу хоронят в глазах. Или в печах Адама. Я — бывший диван. Коктейль. Ветер фон Горы. Удары сердца несут меня к заливу, к берегу ПНИ. Блюющие куколки аистов. Склон. In Utero, Чаббак. Суицид как клиффхэнгер. Тело само по себе внутренность тоски и голода. Годы проходят между тарелкой супа и лицом Ивана Мозжухина. Кино чёрного экрана. Финальных титров. Кошка вынашивает пистолет. Трупы в могилах глаз. И всё-таки. Свеча верхом на лошадке белого хлеба принесла Кайдановского, он мой рот. Голова. Среда 19.07.61, чипсы и music videos. Я-Кайдановский заходит в собственное тело, как на кухню. In Heaven Everything is Fine. Кошка кормит собаку с ложечки христианства. Flac. Soulseek. Пропагандистские макароны Пушкина в красном углу. Статисты стихов. Без голоса. Внутри — эссе про автофикшн, написанное лопатой. Золотым словом дерьмо. Шоссе синих вен. Армия соплей. Проиграла. Снаружи. Сам город — это выстрел. Одежда под кожей. Слова из-под слёз. Мясо моё приживили к сувенирам современности. Я взял интервью у залива, соломы и камня. Им похуй. Что ж, стало немного яснее.

* * *

От бедности моя семья живёт в теле одного человека — мы надеваем его по очереди. Отец, мать, сестра, брат. Рваные башмаки, мухогрейка, лазерная указка, лизергиновые прорези для глаз. В карманах мазь для глазных предсердий. В свою очередь я сжимаю пыль между слов — и смотрю сквозь неё. Бивни. Углы. Сухари. Кривизна реализма сочится из стен новостей. Комнаты-шестерёнки вращают время между нами и жертвами. Время тоже есть не сразу и не у всех. Темнота возраста морщин. Дым. Мы скрываем в могилах наше тело-кинотавр от людей, втоптавших 5/2 в постоянный флешбек. И всё-таки у меня есть любимая женщина — после перезагрузки. Я смотрю на неё через окна поезда. Через леса́ чайных пакетиков. Она с любовью целует рыбу моей головы, когда я часто отсутствую. Сейчас я держу её за строчку стихотворения, и это страшно. Не хватает физической реальности. Радости. Её отрицания. Лужи предметов стекаются в тени. Комната-дерево. Птица-окно. К сожалению, мы вместе мало проводим времени, потому что мне не хватает тела. 1/5 человека минус сновидения. Но когда меня нет, персонажи моих предплечий для Наташи ключами веток открывают пустоту — я жду там встречи. И мы снова с ней вместе. Слой за слоем разбираем слова на первой странице открытого зеркала.

* * *

Радугой субтитров было изогнуто небо. Додекаэдр языка колесил по протёртому до дыр городу. Навсикая, дочь Пиромана 17, читала по каплям новый роман «Хвосты автомобилей». Я предпочёл отказаться и заполз по цифровым ресницам обратно в сон носорога. А за окнами с неба на землю падают города. Лужицы лиц срезаны с тротуаров. Эти мультяшки пишут стихи поверх России. Каплями на карнизах висят самоубийцы. Членораздельные персонажи снова тянут меня за ниточки смерти к себе. Нагота облепила комнату. В шахматном молчании хлебные розы сочатся слезами. Смыслокрылые забияки кружат под потолком в свете фар. Залепленный тишиной я выползаю на подоконник — и беру интервью у листьев травы. Оружие открывает время, отвечают они. Предложение как поворот головы и даже внутри несколько POV. Виниловые слова Евы Спенс застряли между слоями фразы. Я думаю, это значит дверь, которую открывают кипящим ключом бесконечности. Кособокие соперники жизни могут на два года переселиться в смерть, чтобы проверить сказанное растением.

* * *

Моя жена — Вернер Херцог. Последняя форма любви. С голосом звука падения капли слезы на раскалённые скалы. Наши питомцы — ветер с пастью грушевидной собаки и хлебные мякиши с крысиными хвостиками Батая — неотличимы от наших супружеских тел. Мы себя говорим. Камешки воздуха вместо глаз. Зонтики лиц, чёрные от произношения отличий. Мы глистогоним минералы подвенечных мужчин и отдаём их в наём. Санитары от Сатаны. К нам на уровень смерти вторгаются волонтёры жизни. Их движения — это руки в мясных обмылках небесной сини. Песочные человечки. В нашем городе без единой стены на прилавках всевозможные фильтры: femdom, ук рф, картофель со зрачками Фуко, pov. Мы готовим бетонный бульон к их прибытию. Тишина сексуальна. Кроме собственной речи — пятна её раздавленных мух на всех прозрачных ограничениях. Наши неодушевлённые оргазмы выросли в орудия для отражения и мести. И теперь мы с женой должны этим людям вернуть нашу смерть, от горизонта до горизонта переполнившую нашу речь.

* * *

Дома́ вылупляются из яиц. Н. Коричневые от никотина. Ампир с собачьими лицами — в глазницах формальдегидовые пруды. Мастер и Маргарита Рукавишникова. Гитара Высоцкого как нимб. Н. Ты говоришь: Мир не постижим — пассатижи и режим. А я думаю, что этот мискаст в высоком замке из-за того, что буквы быстрее слов. Это как лес и деревья. Во время пожара. Человек может справиться, а может сжечь карту. Абэ. С другой стороны. Н. Город построен в углах пустоты. На углях книг. Гарьшин. Медведи. Пространство сдвинуто по отношению к живым — так легко потеряться или не сойти за живых. Н. Тише. Наблюдение из окна. Осколки. Ты пролезла в мою смерть и ползла два города ко мне на четвереньках. Тератологическая Н. через каждые 100 км букв. Снаружи несутся позвоночники поездов. Отростки истории на коже пассажиров подключены к эпосу в мозге машиниста. Монтаж внутри кадра. Внутри сло́ва. Всё-таки земля Платонова. Н. А в небе рентгены сломанных рёбер освещают обои. Оспаривают. Вздутые животы самолётов. Титан. Сырое. Ты снова так всё рассказываешь про нас, как будто все строчки помнят, что мы живём в мире, где в каждом атоме — частица Поминок по Финнегану. Н. И к этому я добавлю, что есть ещё КоКоКо, атака куриных зомби и структуры не выходят на улицы.

* * *

Незнакомец в экземах-сновидениях скрепляет реальность татуировками мостов. Лобок + перекрёсток = нефть. Слюна + xcx = амальгама. Он вернулся из той точки настоящего, где автопортреты камней облепили протестующих на площади. Смирительные рукава улиц дубеют зимой, сердце бьёт в одно и то же место. Кап-кап-кап. Всюду на стенах, как на детских рисунках, нарисован секс. Слюна + полигон = мент. Словно костёр, мы перепрыгиваем войну, которая разделяет два острова — прошлое и будущее. Приливы времени освежают — смывают кожу. И вот мы с обновлениями возвращаемся за пределы реальности. Фрески глаз слипаются и горят. Просмотровые трещины воздуха — с севера. Смазка + донос = танкер. Тела брошены, как якорь, и теперь мы движемся на маяк — тени наших языков обросли сорняками ностальгии. Чёрные углы создают нули слов, в которых можно раскрыться. Это и есть приглашение к пространству.

* * *

Твои слова запредельно близко к моим губам. Ты как будто играешь на губной гармошке, а потом передаёшь её мне — для продолжения игры в поцелуи. И вот мы уже познаём белый свет и чёрные тени слов. Но есть вещи похуже, чем слова. Умные и банальные, которых мы избегаем. Например. В голове человека сидит бобёр, и ему позарез нужно дерево. Иначе суицид. А грохот леса — это DnB или старый добрый ба-бах по жилому массиву. Я возбуждаюсь от разговоров про мирное время. Но это так важно, говорить. Ещё хуже — пуленепробиваемые страницы Влдмр Сркн, которыми будет через 100 лет обклеивать своё тело прекрасная армия россии будущего. Голубое сало непутинских штурмовиков. Обнулённые до слов — идут нахуй. Говорит Москва. После смерти мы с тобой продолжим любить, как сорняки. Выходить на бетонные страницы нашей Книги неизвестного слова. Древовидные черви проглотят блюющие рты, и наш поцелуй после смерти на куски разнесёт всю систему — ради спасения животных внутри.

* * *

Как панцирь, по очереди, мы носим череп деда мороза. Я- нашёл его на VHS-кассете — в сцене, спрятанной за монтажной склейкой. Нигде. Нигде чёрных слов крутило шестёрки белого света. Цвели гитары. Птак. Нас двое, я и я. Мы — фейи, поцелуи, ки, хлебные автоматы. Норы наших голов охраняет СС — Саша Соколов. Про, за и Co. 1. 1. Вспомни накануне первых звёзд яя улечу на когтеглазом Орле в сказанное собакой стихотворения. И мы там-сям устроим царскую охоту — на цифру 2, на чорный ква, на свечи Живаго. Это Теоретический Акт / Theorist Attack. Во всём плохом виноват Pastor Nak. Никто 777. Его внутренняя рыба — это скумбрия сумбура. И Делоне в том, что ЯR — Идиоты, или Черепная трав2а2ма. А в том, что Нигде — это онн. И мы на могиле его поэзии. Нашли нашее сердце. Заляпанное кадрами. Funny Games US. SR.