Что такое вообще вот эти миксы? Прежде всего структуры, такие массивы звуков, я их сразу себе представляю спектрами, когда мысленно составляю: почти всегда выходит удачно, даже если сам трек целиком не слушать предва. Структура это история? Это не совсем история, хотя она, безусловно, движется типа похоже, членится и перебрасывает внимание от одного этапа к другому, и вверх и вниз, вверх-вверх и вниз, и вниз, и снова вверх, когда ты сядешь то с тобою сяду я, а если встанешь, встану я как тень твоя, и вверх и вниз, по лестнице пойдешь ты вверх, я за тобой, спускаешься ты вниз, я за твоей спиной, и вниз и вниз, вверх-вверх, и вниз затем, вверх-вверх и вниз, и вниз, и вниз, и снова вверх, ты на гору ползешь, я тоже поднимусь, спускаешься, не плачь, ведь следом я спешусь, и вниз, и вниз, вверх-вверх и вниз затем, и вниз, и вниз, и снова вверх, опустят занавес сейчас, таков закон, поднимут снова, и мы выйдем на поклон, и вниз, и вниз, и вверх, и вниз затем…

Наверное я пытался тоже весь этот год рассказать какую-то свою или не очень историю, фиксируя разные ее детали, или воображаемые о ней свидетельства, или предвосхищая (магически провоцируя) дальнейшее движение многоножки времени, или просто рисуя звуками, их монтажом, как монтажом этих сопроводительных текстов что-то, что само по себе не возникает ни в звуке, ни в конкретном намертво впаянном в контекст слове, а только на швах, на пайке, если вырезать их и бросать костями на чисто поле, чтобы легли по-новому, остранить обычные вроде слова и выводы, как в первый раз прочувствоват. Такое все не очень новое, не очень смелое и оригинальное (так смешно все бросаются этими эпитетами, сам смысл которых давно истреблен, забыт). Например, что быть свободным это очень страшно. Но неизбежно: в конечном счете, если успеть обогнать время и обстоятельства.

Последнее достигалось с помощью обычного будильника с припаянным к стрелке контактом — по замыслу: полчаса свет, полчаса тьма. Мысль — сама наивная — была, однако, тá, что в этих условиях может возникнуть жизнь. А «жизненные впечатления», это просто вспомогательный материал. Той или иной длины, ну как эпитеты. Не запасаются, разумеется. Текст сам — иначе он невозможен — предполагает некоторую фактуру, уже она и привлекает какие-то вещи извне. То есть, связь элементов — первична. Она возникла, ее ощущаешь фактически как некоторое вещество — уже есть и текст, хотя сами элементы еще не записаны. 

Группа шестиугольников, насколько можно видеть здесь — обездвиженные, они светились, окруженные кипящим хаосом: фрагмент молнии, пронзающей сердце. Смотрит — монашки что-то морщатся. «— Отче, — говорят, — пахнет…». Еще один блок кода выпал со скоростной полосы и подрагивал теперь на стене. У этого были связи: его выпадение затронуло других. Кто пытается уловить свои сны на рассвете и видит, как они выскальзывают из сети его мыслей, тот похож на неаполитанского рыбака, от которого уходит стремительная стайка серебристых рыб, случайно выплывшая из глубин залива. Причины и следствия вспыхивали на краске, словно трещины, бегущие по стеклу; за долю секунды мириады второстепенных процессов сбросили световую скорость до нуля, застыв в полушаге бреда.

Бредить… означает в точности сходить с рельсов… В линии ускользания присутствует нечто демоническое или бесовское. Вообще, провозглашение прав человека является абсолютно буржуазным мероприятием: не столько призыв к защите угнетенных, униженных и оскорбленных и не столько ко всесторонней помощи им, сколько категорический призыв к отказу в правах всем тем, кто не угнетен, не унижен и не оскорблен. Даже обычный разговор изменился. Люди говорят с интонацией, словно ожидая реакции. Они сжимают сложные взгляды в понятные для распространения позиции.

Еще и сегодня говорящие со мной голоса каждый день сотни раз выкрикивают Ваше имя, причем всегда это касается одних и тех же обстоятельств, а прежде всего они называют Вас виновником нанесенного мне вреда, хотя личные отношения между нами, существовавшие какое-то время ранее, уже давно отступили для меня на задний план. Случайный набросок, несколько нацарапанных линий, похожих на бесплодные веточки зимнего дерева. Ветви помечены неуверенными буквами, почти извиняющимися. Ну какие знаки, нам не нужны никакие знаки… знаки — это для бабушек, знаете, когда птицы с неба падают. 

Словно художник пытался создать некий софт-ванитас, который не грузит зрителя неприятными напоминаниями о смерти (на них череп может быть наполовину скрыт бумагами, цветами, или находиться вдали от центрального плана). Представление это было настолько чуждым всему моему образу мыслей, что я могу сказать, что отверг бы его с негодованием, если бы находился в полном сознании; из того, что я пережил, я не могу исключить возможность того, что представление это было мне внушено каким-то внешним влиянием. С одной стороны, я сам себя невероятно впечатлил, удивившись тому, что я знаю. И, очевидно, я впечатлил и других существ. 

Ежели хочешь сохранить их и желаешь, чтоб они паче и паче возрастали, то возьми две грани астрального камня прежде, нежели оный увеличится, и столько же камня растений, сотри хорошенько обе тинктуры в твоем ранее сохраненном менструм, налей оные несколько в колбу чрез трубочки, долженствующие быть на стороне колбы, дабы не было нужды часто открывать оные и не входил бы в нее чужеродный воздух, который вреден для сих тварей, — и налей на самое дно оные, и потом заткни трубочки накрепко, и тогда в скорости начнут произрастать всякие травы и дерева; однако ж ты должен каждый месяц подливать сим образом; и так можешь ты сохранить целый год. А по прошествии сего времени ты от них узнаешь все то, что тебе захочется знать из натуры; они тебя бояться и чтить, — но более шести лет жить они не могут, на седьмом годку исчезают (кончаются). 

Иногда было очень забавно наблюдать, как обе части души несмотря на свою повязанность дружбой враждовали друг с другом, когда сталкивались дворянская спесь одной и профессорская надменность другой. В любом случае, сама природа моего подхода к работе делает концепцию автобиографии практически бессмысленной. Даже если вы вдруг начинаете думать в таких категориях, вы уже в самом раннем черновике придумываете что-то ради структуры, ради элементарного «сюжета». Неизгладимым следом нашего путешествия был намек на движение, извилистая форма памяти в траве, словно след какого-то нового, механического зверя, вырвавшегося из эволюционного времени.

Самое же парадоксальное заключалось в том, что я, будучи человеком, мог смотреть со стороны на реальность, в которой мне нет места, и при этом продолжать свое существование в качестве некоего человека вне реальности.  Так процесс движется значительно быстрее, потому что ему никому ничего не нужно объяснять. Мы все потеряли свою реальную тень, свою тень от солнца, ибо она для нас больше не существует, мы с ней больше не разговариваем, а вместе с ней нас оставило и наше тело. 

Такой просмотр не должен требовать усилий. Он напоминает дыхательный процесс. Но любой ведь понимает, какая его часть употребляется в обиходе, и какая часть так и остается лично его, совершенно неразделенной: страдает. Но такие внутренние процессы — дела однотипные… хотя, опять же, что такое «внутренние»? В обиходе всегда присутствуют две эти части — социализированная и как бы личная: «как бы» тут потому, что она в этом противопоставлении и возникает только как противопоставление, вторична. А она не вторична.

Если люди состоят из тела и нервов, то Бог изначально состоит из одних только нервов. Однако у Бога нервы существуют не в ограниченном количестве, как это бывает в человеческом теле, а существуют вечно и количество их бесконечно. Здесь невозможно работать лишь с одним уровнем текста, приходится имитировать огромный спектр этих уровней, целую систему сигналов. Вместо этого мы будем двигаться к всепоглощающей абстракции, к жизни, где для нас ничего по-настоящему не существует, где все становится абстрактным знаком без физических, конкретных означающих. 

Существуют вокзалы, их ты должен покинуть, прежде чем зал ожиданья пустит корни в тебе и твой горизонт превратится в тесный туннель. Он посмотрел на нее: — Горизонты не настоящие. — Еще какие настоящие. — Это нуль-мерные границы. В горизонте нет толщины, это просто гипотетический стык между разными секторами обзора. Глюку нужна четкая видимая линия, чтобы в нее вцепиться.

И все это кажется читателю настолько невероятным — открывая путь к бесконечно более тонким вопросам реальности, чем те, с которыми я бы не смог справиться другим способом. Просто помните: тайны предназначены для Избранных. Они составляют наше бремя, а не нашу привилегию. Спросите себя: действительно ли широкая публика желает встретиться с тем, что пузырится, бурлит и пенится за четырьмя уютными стенами, внутри которых она обитает? Думаю, что нет.

Они отдают предпочтение ясности, а не двусмысленности, интенсивности, а не размышлению, и знакомству, а не неожиданности. Какая-то проблема с чувствами, с физиологией — осязание там есть, визуальное тоже, насчет звуков — уже сомнительно, а уж более нервные штуки вроде ощущений давления, фактур, типов энергетик, тьфу — слово плохое, разрывов пространства — нет совсем. 

Жильем ему служила пещера. Мебели у него, естественно, там никакой не было. Если б мог хоть мирно жить в траве. Но вот беда: с вопросом о целях мира в грязь он попадает носом! А для связи с внешним миром — по его словам — была у него птичка. Эта птичка, когда кто-нибудь приходил к пещере, летела к нему и чирикала, что-то пищала, а он уразумевал, стоит идти к гостю или лучше остаться на месте.

По дивной небесной дороге ползем мы к раю,

к раю без края.

Это хорошее лекарство, жаль только, что последнее. 

Обложка — Ольга Бондарева