В том мире

Кирилл Кобрин



25 декабря 1910 года Франц Кафка, молодой страховой агент, пробовавший силы в сочинительстве, записал в дневнике свои соображения о некоторых литературных и общекультурных вопросах, которые его волновали. Собственно, вопрос был один – о том, что и как происходит в словесностях тех народов, которые составляют меньшинство в своих государствах, и, соответственно, их литература написана на языке меньшинства, сколь бы многочисленным это меньшинство ни было. Последнее обстоятельство важно, ибо дневниковая запись начинается словами: «Все, что я узнал от Леви о современной еврейской литературе в Варшаве, и то, что я знаю о современной чешской литературе (частично на основе собственных наблюдений), позволяет сделать вывод …»; то есть, соображения диариста основывались на информации о словесностях народов многочисленных – евреев Восточной и Центральной Европы, и чехов — пусть они и составляли национальные и этнические меньшинства в Австро-Венгерской, Германской и Российской империях. Далее, как часто у Кафки, следует рассуждение, которое в силу своей банальности могло бы и не привлечь внимания, однако автор столь нудно и монотонно выдаввет вроде бы скучные и вытертые фразы, что в результате у читателя возникает ощущение, что его надувают, что автор это не всерьез, что тут бы ему и остановиться, автору, шутка уже удалась, но он все продолжает и продолжает, прицепляя одно предложение к другому, будто вагон за вагоном к бесконечному поезду, и вот уже начало монструозного состава ушло за горизонт, виден только дымок из паровозной трубы, а автор не останавливается никак.

Посудите сами. Кафка начинает так: «что многие заслуги литературы — пробуждение умов, сохранение целостности часто бездеятельного во внешней жизни и постоянно распадающегося национального сознания, гордость и поддержка, которую черпает нация в литературе для себя и перед лицом враждебного окружения, ведение как бы дневника нации, являющееся совсем не тем же, чем является историография, в результате чего происходит более быстрое и тем не менее всегда всестороннее критически оцениваемое развитие, всепроникающее одухотворение широкой общественной жизни …», — и далее еще почти сто слов, перед тем, как он ставит точку: «всего этого может достичь и такая литература, которая вследствие недостатка в выдающихся талантах имеет лишь видимость широко развитой, будучи в действительности развитой не слишком широко». Столкнувшись с таким бесконечным рядом благонамеренных банальностей, мы только разводим руками. Что это? Вряд ли Кафка собирался показывать кому-то свой дневник, соответственно, общественно-просветительская функция данного рассуждения равна нулю. Тогда действительно — что это? Проба пера? Интеллектуальная гимнастика? Разминка перед так и не состоявшимся вступлением в общественно-культурную жизнь Праги? Все эти предположения отчасти справедливы, но к ним я бы добавил одно, существенное. Кафка определяет здесь свою ситуацию, он пишет о существовании в ситуации национальной/этнической литературно-культурной маргинальности, в которой сам он, вступая на литературное поприще, персонально собирался быть маргиналом – в том числе и в отношении всех ситуаций маргинальности, его окружавших. Уровней маргинальности Франца было немало: этническое еврейство, выбор в пользу светского еврейства, немецкий язык, маргинальный в отношении чешского, который в империи был маргинален в отношении государственного немецкого Австрии, наконец, пражский литературный немецкий в его отношении к языку Большой Немецкой Литературы. Эта сложная многослойная ситуация его породила, но она же дала ему возможность отойти, остаться в стороне.

Ситуация Австро-Венгерской империи, этого удивительного государственного образования, чье население было неиссякаемым источником всевозможных гениев, породила еще одного маргинала, чья маргинальность, на первый взгляд, сродни Кафковой. Бруно Шульц родился и вырос в Австро-Венгрии, а потом – последовательно — был гражданином Западно-Украинской Народной Республики, Второй Польской Республики, СССР, пока не оказался на территории немецкого Генерал-губернаторства, где его убили нацисты. При этом Шульц не покидал родного Дрогобыча. В семье его говорили на польском, в школе он учил польский и немецкий. Писал на польском, то есть, на государственном языке той страны, в которой прожил 20 лет. Идиша не знал. Так что сентенции Кафки не имеют, вроде бы, прямого отношения к Бруно Шульцу, оказавшегося, в силу геополитической перетряски, так сказать, в государстве своего бытового и литературного языка. Но дело в том, что до 1918-го и польский был бывшим «малым», причем сразу в трех империях, несмотря на немалое количество, говоривших на нем. Тут можно окончательно запутаться и запутать своего читателя. Потому скажу попросту: пиши Кафка на чешском, он оказался бы ближе к Шульцу в мейнстримной маргинальности. 

Франца Кафку и Бруно Шульца неизбежно сравнивают, но, как мне кажется, не по тем причинам. Виной тому, во-первых, еврейство, во-вторых, принадлежность к страшной истории региона, который иногда называют обтекаемо East-Central Europe, а иногда и попросту (довольно оскорбительно) Bloodlands, и, в-третьих, посмертная слава. Почти все это, если приглядеться, не совсем так, а то и вовсе не так. Да, оба – выходцы из светских еврейских семейств, но еврейство в Богемии, тем более в Праге, было совсем другое, нежели в Галиции. Отцы обоих – главная фигура жизни и того, и другого – торговцы тканями; только Герман Кафка был очень богат, а Якуб Шульц – достатка среднего, а в конце концов и вовсе никакого. Наконец, Дрогобыч не Прага, что понятно. 

Да и слава у Франца и Бруно разная. До публикации первой книги Шульц имел кое-какие литературные связи, дружил с Виткаци, но опытов своих старался не показывать, по скромности, что ли. Наверное слишком блестящими были все эти столичные люди – и сам Виткаци, и Гомбрович, и Зофья Налковская.  Собственно, все перечисленные и способствовали славе Шульца — прижизненной, а не посмертной. Настоящей громкой в не столь уж узких кругах модернистской славе. Произошло это так. Виткаци познакомил Шульца с писательницей Деборой Фогель, с которой у того завязался преимущественно эпистолярный роман. Фогель показала неконвенциональные послания своего дрогобычского друга Налковской, та пришла в восторг и порекомендовала Шульца издателю, причем серьезному. Письма превратились в рассказы, рассказы составились в сборник под названием “Sklepy cynamonowe”1 (1934), который наделал много шума. Дальше я должен был бы рассказать, что Шульц был еще и удивительным художником (вообще-то он считал себя как раз художником, а потом стал «и писателем»), что роман с Фогель кончился никак, и прочее, и прочее, но не буду — рачительный ИИ, оттеснив на второй план печальную Википедию, уже изготовился в позе «чего изволите?», так что за сжатой, отжатой, выжатой до последней капли жизни биографией Бруно Шульца я отправляю в пластиковые владения искусственного интеллекта. А сам вернусь к интересующему нас сравнению Франца и Бруно. 

Как мы знаем, слава Кафки носила исключительно посмертный характер; при жизни он принадлежал к категории провинциальных авторов второго ряда, которые вроде бы подавали некоторые надежды и даже изредка публиковались, но – положа руку на сердце – публиковать им при жизни было не особенно что. То ли дело после смерти! Вот тут-то машинерия литславы развернулась в полный рост; в славе с Кафкой не сравнится даже Джойс, не говоря уже о Беккете. 

Впрочем, это все то внешнее, которое менее интересное. Важнее другое, вроде бы тоже внешнее, имеющее отношение к контексту, литературному, культурному и даже геополитическому.

 У Бруно Шульца не было прививки от локального экзотизма, онтологической универсальности Кафки. Кафка существовал в огромном пространстве европейской немецкой литературы от Цюриха до Львова и Черновцов, от Вены до Любека. Об этом пространстве, странным образом, до сих пор почти ничего не сказано, а оно, быть может, есть самое важное, что случилось в европейской словесности в прошлом веке – не в смысле набора великих имен (хотя и с этим тут все в порядке), а если попросту оценивать количество больших писателей, густоту среды, как таковой, и, самое главное, разнообразие. У Йозефа Рота не много общего с Томасом Манном, как и у Вальзера с Майринком. Но при этом – сохраняя свою особость, в том числе и региональную – все они жили в одном литературном мире, публиковались в примерно одних и тех же издательствах – и, самое главное – читали друг друга. Пражанин Кафка обожал швейцарца Вальзера, и последний очень сильно повлиял на первого. Потом – после Второй мировой – немецкое литературное пространство от Альп до Карпат, от Балтийского моря до Дуная распалось; ныне, по понятным причинам, ни в Черновцах, ни в Праге на немецком не пишут. Осталась одна воительница Герда Мюллер в Венгрии.

А Шульц – результат совершенно иных обстоятельств, даже типа обстоятельств. Обратной стороной немецкой литературной Европы была еврейская, идиш-Европа. Никто не знал году в 1931-м, что эта Европа доживает последние года; словесность на идише – как и пресса, и театр – процветали, во многом следуя тем правилам, которые так нудно излагал доктор Кафка в дневниковой записи от 25 декабря 1910 года. На идише много и охотно писали; имена Шолом-Алейхема, Ицхока-Лейбуша Переца, Исаака Башевис-Зингера и других широко известны. Так что идиш для секулярного еврея с литературными наклонностями мог стать результатом осознанного выбора. Дебора Фогель хоть и начала писать на польском (и не оставляла его и в будущем), но выбрала в качестве поля деятельности идиш, видя своей задачей реформировать в модерном духе литературу на этом языке. 

А вот Шульц мало того, что отказался от идеи писать на идише, он и язык-то этот не выучил. Немецкий да, идиш нет. В этом мне видится не бунт против маргинальности, а, наоборот, акт легитимизации маргинальности и захолустья. Шульц писал только о родном Дрогобыче, но на таком языке и в таком литературном контексте, чтобы сделать свое захолустье и провинциальность всеобщими, по крайней мере, в польском культурном мире. Он, в каком-то смысле, свое захолустье даже и придумал. При чтении его прозы возникает образ сонного забытого Богом городка, затерявшегося в абсолютной провинции, какая-то Диканька, прости господи. А в реальности Дрогобыч в то время был столицей региональной нефтяной лихорадки, важным экономическим центром Галиции, население которого так или иначе было задействовано в местной индустрии. Следует сказать несколько слов об этом населении: оно, в основном, состояло из трех этнических групп: евреев (ок. 40%), поляков (примерно 33—35%) и украинцев, которые составляли четверть от общего состава жителей. Интересно, что поляки иногда мелькают на страницах его книг, а вот украинцы отсутствуют начисто. Это не потому, что Шульц плохо относился к последним; нет, кажется, он был довольно равнодушен к национальному вопросу. Бруно Шульца занимало другое.

Кажется, в этой точке эссе следует перевести дух и – хотя бы лапидарно – представить нашего героя.

Если оставить в стороне вопросы национально-культурного и сексуального свойства, на которые столь падки интерпретаторы его жизни и творчества, то Бруно Шульц – это художник и позже писатель, автор двух книг неповторимой прозы, “Sklepy cynamonowe” (1934) и “Sanatorium Pod Klepsydrą”2 (1937). Всю жизнь прожил в Дрогобыче, о котором только и писал, и на улице которого был убит гестаповской сволочью в 1942 году. Обращу внимание на важную деталь – я не пишу «двух неповторимых книг прозы». Его книги, особенно первая, это куски прозаического потока, весьма далекие от обдуманной стратегии изготовления книг прозы. Неповторимые книги прозы – это «Дублинцы» Джойса или «Девять рассказов» Сэлинджера. Здесь же другое. Выпуская “Sklepy”, Шульц не был, собственно, «писателем», он окончательно становится таковым лишь к концу “Sanatorium” — и финал получился немного странным. Но в середине второй книги Шульц-Заклинатель Снов и Слов, и Шульц-Писатель пришли в равновесие. В точке данного равновесия находится заглавный рассказ, “Sanatorium Pod Klepsydrą”.

Должен признаться, у меня свои счеты с сочинениями Бруно Шульца. Сначала – лет сорок назад — в переводе появились несколько его рассказов, которые я тут же проглотил, в полном восторге, ничего не понимая, кроме одного: вот, оказывается, как можно писать! Я – начинающий графоман – бросился подражать этому безответственному многословию и извел на Шульца несколько своих текстов, пока не понял, что нет, графоман не должен имитировать графомана, пусть даже и гениального. Потом в начале девяностых вышла уже книга с обеими шульцевскими сборниками в великолепном переводе Асара Эппеля, настолько великолепном, что в какой-то момент начинаешь сомневаться в его релевантности. Переводчик так радикально полонизировал родной мне язык, что вправе было предположить существование параллельной исторической реальности, в которой Лжедмитрий усидел-таки в Московском Кремле, пустил там латинские корни, завез из Речи советников и ученых, и прочая, и прочая — что имело несомненные лингвистические, в частности, литературные последствия. И вот в этой реальности, 180 лет спустя я читал Бруно Шульца в переводе на получившийся таким образом язык. 

Недавно я перечел обе эти книги. В этот раз перевод не отвлекал совершенно: волшебным образом он стал абсолютно прозрачным. Сквозь его чистое стекло я увидел оригинал, он лежал передо мной, переливаясь всеми красками своего неистового изобилия. Я нырнул в него, и это была не эстетика, не праздные мозговые игры, а чистая физиология. Я с трудом передвигался по тексту, каждый шаг давался с неимоверными усилиями. Мне было физически тяжело это читать. Я усыпал на каждом втором предложении, а то и на каждом первом, по крайне мере, на каждом первом описательном.

Нет, я не «клевал носом» за перечитыванием, я действительно усыпал и спал, читая, пока книга не вываливалась из моих рук. Я поднимал ее и вновь оказывался в вязком океане тучных метафор, безответственных предположений, грязных намеков и исступленного словоизлияния гения. Продолжая чтение, я вновь усыпал, и во сне — точнее, в видении, ибо усыпал я с открытыми глазами, видя, — я проживал какой-то свой, тоже монструозно плодовитый и безответственный, мир со своими сюжетами и шевелением памяти. Самое ужасное, что в какой-то момент эти два мира — шульцевский и мой — начинали переплетаться; проснувшись и возвращаясь к прерванному чтению, я, к удивлению своему, не находил на странице книги того, что только что вроде бы там прочел. Мне привиделось, приснилось, или эта фраза, сравнение, цепочка метафор, сюжетный завиток рококошного свойства были на самом деле в этой книге? Если да, то где они? Как тут не поверить Борхесу с его «литература это управляемое сновидение»? Впрочем, Шульц такое предвидел. В рассказе «Книга» он пишет: «И здесь мы указываем на удивительное свойство растрепанных этих страничек, уже теперь ясное читателю, — они продолжают себя в процессе чтения, границы их повсюду открыты для всевозможных флуктуаций и перетеканий». 

Важнейшая особенность чтения этой прозы и самой этой прозы – то, что их густота мгновенно развеивается по завершению. Иными словами, прочитав почти любое предложение из этих двух книг, ты уже через миг не помнишь, что же там было. Совсем не помнишь. Остается только разноцветная и невнятная субстанция, похожая на мыльные пузыри, которые выдувал на потеху юному рассказчику его отец в той же «Книге»: «Чтобы потешить меня, отец пускал в радужное пространство из длинной соломинки пузыри. Они стукались о стены и лопались, забывая свои радуги в воздухе».

Шульцу совершенно не нужно было писать эти две — пусть и не очень большие — книги. Вполне хватило бы одного рассказа. А то и одного абзаца. В каждом абзаце заключен ВЕСЬ БРУНО ШУЛЬЦ. Но они есть, эти книги, и меня мучает вопрос: зачем они существуют?  Их вряд ли много читают, не «изучают» или еще с какими академическими целями, а именно читают, ну вот, как я взялся вдруг перечитывать в XXI веке. Их, безусловно, почитают, но, опять же, почитают часто, зная лишь понаслышке об их эстетических свойствах, а чтят же в них — и справедливо — сочинения несчастного гения, оказавшегося не в том времени и месте истории. Хотя, конечно, именно в том и в том; не в межвоенной галицийской провинции он ничего бы такого не насочинял.

В общем хочу я этого или нет, но эти две книги существуют. Две книги совершенно неповторимой прозы. Тем интереснее понаблюдать за тем, как неповторимость устроена, хотя бы в общих чертах. Но прежде всего – о том, как соотносятся “Sklepy” и “Sanatorium”. В первой книге Бруно Шульца – позволю себе сомнительную метафору – нет литературы, но есть словесность. Словесность — безо всяких латинских корней, не litera, а слово, не латинский порядок, а нашествие варварских орд. Это поток почти автоматического письма; автор извергает на белый лист всё, что скопилось в его – нет, не в его сердце или уме — а всё, что копилось и скопилось к данному моменту в его глазах, ушах и, конечно, в его памяти. 

Действительно, уже одного абзаца достаточно, чтобы увидеть это всё – героя, его отца, служанку Аделю, мать, дом, лавку, площадь, город, пригородные дома, пейзажи за околицей, небо, всё. Метафор из одного абзаца первой книги Бруно Шульца с лихвой хватило бы на рассказ, а то и на книгу какого-нибудь средней руки модерниста прошлого века. Но Шульц этого не замечает, он расточителен. Расточителен и равнодушен: он бесстрастно взирает на то, как совершенно впустую расходуются лучшие его слова, сравнения, самые сладостные определения и риторическое вопрошания. Впустую, с точки зрения «литературы», конечно. Приговор пуриста банален и суров: этой прозе не хватает редактора. Слава Богу, настоящего редактора не случилось в 1934-м, иначе действительно вышла бы литература; а “Sklepy” – все-таки прежде всего и именно словесность. Хотя, конечно, иногда Шульц сам пытается выполнить роль редактора – накладывает на повествование какие-то сюжетные линии, вообще пытается несколько обуздать свое безграничное письмо. Эти милые попытки доставляют истинному знатоку изрядное удовольствие. 

В 1936-м вышел в свет первый польский перевод «Процесса» Кафки, который был сделан Жозефиной Шелинской под присмотром ее жениха Бруно Шульца. Помолвка закончилась очень печально, попыткой самоубийства невесты; перевод пережил и их роман, и самого Шульца, став в Польше каноническим. Но Шульц, конечно же, внимательно читал Кафку и до 1936 года. Все три романа Кафки были опубликованы практически сразу после его смерти – с 1925 по 1927 год. Европейская слава не замедлила себя ждать – она докатилась и до Галиции, до Дрогобыча, оставив свой тайный след в сочинениях Шульца. Эти следы – не какие-нибудь там заимствования по мелочам, тут другое. Шульц берет сюжетные ходы прозы Кафки и то базирует на них части своего повествования, то вышивает по их канве свою избыточную, дикую, переросшую уже всяческое барокко словесность. Но что еще скандальнее, он берет у Кафки один из двух главных биографических сюжетов – отца. Именно отец – главный герой всей прозы Шульца, но, в отличие от Кафки, это отец эпохи его упадка, безумия, умирания, смерти и посмертного существования. И если в “Sklepy” рядом с отцом существует еще одна грандиозная тема, оттесняющая его порой на второй план – сама проза Шульца, потоки слов обо всем на свете, организованные согласно логике какого-то другого безумия, не отцовского, — то в “Sanatorium”, за некоторым, но важным исключением, остается один он. “Sanatorium” вообще очень печальная книга, печальнее первой. 

Это конечно не единственное отличие второй книги Бруно Шульца. В “Sanatorium” заметно усушение дикорастущих метафор и конец неистовства и счастья совершенно раннепастернаковского разлива, характерных для “Sklepy”. Первая книга написана будто до грехопадения словесности, будто автор не знает о грехе литературы. В этом смысле показательно, что в качестве авторского инструмента приведения в порядок прозы в “Sanatorium” к Кафке прибавляется Томас Манн. Комбинация железных склеп немецкого романа и вольного галицийского письма и породила шедевр – заглавный рассказ “Sanatorium Pod Klepsydrą”. И это именно рассказ, почти повесть, оформленный согласно формальным жанровым требованиям. 

Только слепой не увидит, что этот рассказ представляет собой «Волшебную гору», переписанную при некотором участии Франца Кафки, и увиденную во сне Эммануилом Сведенборгом. Будто бы Ганс Касторп приезжает в некую санаторию навестить не двоюродного-брата-кавалериста, а умершего отца. Услуга, которую некий врач (в нем мы узнаем черты доктора Беренса, повелителя манновского санатория «Берггоф») устраивает для покойных и их семей в другом, идущем то ли вспять, то ли параллельно времени. Мир мертвых копирует мир живых, однако он склонен к распаду, усыханию, измождению, это душераздирающе печальный мир. Именно так Сведенборг описывал в “De Caelo et Ejus Mirabilibus et de inferno” тот свет; умершие, оказавшись в загробном мире, продолжают делать то же, что делали в жизни – пьяницы пьют, распутники распутничают, а торговцы сукном продолжают торговать сукном, как это и происходит в “Sanatorium Pod Klepsydrą”. Я уже не говорю, что в загробном мире Шульца случаются даже революции.

А усушение во второй книге действительно происходит, повторяя общую траекторию многих модернистов; самый радикальный вариант — впавший в неслыханно сложную простоту Беккет. И, конечно, заманчиво думать о том, как и куда двигался бы Шульц, не убей его гестаповец, не случись Холокоста, не случись войны. Впрочем, это все предположения, которые следует адресовать к миру, описанному в рассказе “Sanatorium Pod Klepsydrą”.

Хотя, конечно, такое усушение можно объяснить предчувствием конца богатейшего до переизбытка мира восточноевропейского еврейства. Или тем, что “Sanatorium” исторически ретроспективная книга, как и первая – ведь они написаны из межвоенного периода о том, что было до Первой мировой. Из только что созданной независимой национальной Польши – о практически вечной Австро-Венгрии, этой Византии Нового времени. Соответственно фигуру шульцевского отца, повелителя того (во всех смыслах «того») мира можно трактовать как потешного Франца-Иосифа, тем более что последний появляется в «Весне». И тогда концовка последнего рассказа последней изданной при жизни Бруно Шульца его книжки приобретает несколько иное звучание. В «Последнем бегстве отца» окончательно умерший отец («отец мой и вовсе умер») превратился в животное, «то ли рака, то ли большого скорпиона» — спасибо, что не в шестиногого жука размером в собаку, как Грегор Замза — и принялся досаждать близким своим присутствием. В какой-то момент недоброжелатели в семье его даже сварили и чуть было не съели. Устыдившись неслыханного кощунства, домочадцы оставили отца на столе, на блюде, как он был, в заливном и соусе. И вот «в какое-то утро мы обнаружили, что блюдо опустело. Одна только нога лежала на краешке, оставленная в застывшем томатном соусе и студне, нарушенных его бегством. Вареный, теряя на ходу ноги, он повлекся из последних сил дальше, в бесприютное странствие, и мы больше никогда его не видели». Лучшего финала – жизни, исторической эпохи, книги – придумать сложно. 





  1. Чтобы не вдаваться в споры по поводу того, как перевести название книги и ее заглавного рассказа – «Коричные лавки» или «Лавки пряностей», или как еще — оставлю здесь польское имя книги. Это тот случай, когда каждый вариант имеет свой серьезный резон. ↩︎
  2. См. примеч. 1. Клепсидра – водяные часы; в Польше объявления о смерти помечались изображением клепсидры. Соответственно, у Шульца в объявлении об услугах «санатории под клепсидрой» приглашают воспользоваться сервисом этого заведения посмертного характера. ↩︎