Et in Arcadia Ego

Из книги «Конфабуляции»

Перевод Андрея Сен-Сенькова

⠀⠀⠀Скандинавия малонаселена, и когда ее жители поселяются рядом или собираются вместе, они сопротивляются превращению в массу. В физическом смысле они непоследовательны. Нежелание объединяться и необходимость остаться обособленными не просто выражение индивидуализма, поскольку эти люди в других отношениях имеют гражданскую позицию и придерживаются общепринятых норм. Возможно, кальвинизм имеет к этому какое-то отношение. Но есть что-то, ни в малейшей степени не связанное с кальвинизм. Они унаследовали идеал непостоянного счастья, идеал, поддерживаемый общими воспоминаниями, частично выдуманными, частично правдивыми, о лете детства, солнце, воде и днях, которые никогда не заканчиваются. Каждая культура создает свою Аркадию, и она тесно связана с климатом и географией. Зимы здесь невыносимо долгие и темные, а ежегодные два месяца лета с их более-менее белыми ночами — в зависимости от долготы — это как физически заслуженная награда, признание невинности.

⠀⠀⠀Когда я пишу эти строки, вспоминаю картины, которые Свен писал десять лет назад на острове Бель-Иль, у берегов Бретани. Обнаженные тела, прибой, соленая вода, стекающая со скал, сверкающий солнечный свет, проникающий всюду, и не было этому конца. Это, по сути, олицетворяет то непостоянное счастье в летние дни детства.

⠀⠀⠀Скандинавским летом люди всех возрастов снимают с себя столько одежды, сколько позволяет им чувство собственного достоинства и три невинности — солнечный свет, вода и вознаграждение прикоснуться к телу.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀Я приехал в Стокгольм на его похороны.

⠀⠀⠀Мы дружили пятьдесят лет и многое делали вместе. Чинили крыши. Готовили еду. Писали книги. Путешествовали. Замешивали цемент. Ходили на демонстрации. Иногда читали одну и ту же книгу одновременно, чтобы потом обсудить ее. Кем был Свен в политическом плане, я не знаю — возможно, это станет известно в ближайшие двадцать лет, когда будут поняты происходящие в мире преобразования. За неимением лучшего термина, его называли анархистом. Если бы на него навесили ярлык террориста, он бы пожал плечами.

⠀⠀⠀У него была раскачивающаяся походка, будто он ехал на верблюде. Он говорил довольно медленно, и голос звучал успокаивающе — голос человека, который по секрету шепчет, что объявлено прекращение огня. Когда он настаивал, когда становился непреклонным, волосы у него вставали дыбом (когда они еще были)! Его длинные костлявые пальцы оканчивались крупными кончиками, что говорило о способности отличать предметы с завязанными глазами. И это успокаивало как женщин, так и мужчин.

⠀⠀⠀Несмотря на худобу и высокий рост, он плавал с легкостью и грацией морской свинки.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀За день до похорон я отправился в Национальный музей в Стокгольме, чтобы взглянуть на картины, которые мы когда-то рассматривали вместе. Там был пейзаж Берты Моризо, который ему особенно нравился. Свен говорил, что он похож на изнанку платья, когда та касается кожи!

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀Примерно сорок лет назад летом я прожил несколько месяцев в доме Свена и Ромейн в Воклюзе. У них только что родилась дочь Карин. Дом с двумя смоковницами, соседствующий с вишневым и абрикосовым садами, был примитивным; в нем не было электричества и водопроводной воды.

⠀⠀⠀Для мытья собиралась дождевая вода, а питьевую мы брали из фонтана. Готовили на очаге. В полдень, когда было жарко, куры приходили на кухню в тень. Кроме того, были две собаки. Ромейн работала на улице, обрабатывая местный камень и создавая скульптуры. Она была покрыта белой пылью.

⠀⠀⠀Свен рисовал в чем-то вроде сарая. Единственной роскошью четырехкомнатного дома была библиотека — комната, заставленная книгами, принадлежавшими Свену — и я там работал. Все деньги, которые у нас были, мы хранили в миске на каминной полке над очагом. Стрекотали цикады, а ночью кричали совы. Это было совсем не по-скандинавски, но Свен создал свою Аркадию, и в июле и августе расплачивался за это, так как приезжало все больше и больше посетителей, которые и не собирались уезжать. Они спали на траве или ставили палатки.

⠀⠀⠀Мы со Свеном готовили и подавали ужин. Использовали только эмалированные тарелки, потому что их было легче складывать и они не бились. Людям приходилось сидеть на камнях, из которых Ромейн однажды что-то вылепит, или на сиденьях, снятых с Citroen 2cv. Гости были из Парижа, Германии, Лондона, Стокгольма. Это были ученые, профессора, врачи, искусствоведы, архитекторы, и все они верили — из-за Свена, его радушия и ловкости рук — что они (случайно) попали в Рай.

⠀⠀⠀К середине дня уже семеро посетителей. Мы слышим, как по грунтовой дороге, ведущей к дому, подъезжает еще одна машина. Когда-то дом принадлежал старому крестьянину, который, умирая, отдал его Свену, чтобы обмануть государство. Я смотрю на часы. 

— Сегодня у нас будет меню «С», — доверительно сообщает Свен. — Я разожгу камин, а ты иди!

⠀⠀⠀Меню «С» означает, что я еду на общественную мусорную свалку в Кавайоне и выбираю все еще съедобные овощи и фрукты, выброшенные после закрытия рынка. Прежде чем выйти из кухни, я беру из миски деньги, чтобы купить хлеба.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀В Национальном музее есть картина Рембрандта, которую я раньше не видел и которой не было, когда мы были в музее вместе. Сюжет — Симеон Богоприимец, представляющий младенца Иисуса в Храме. Скоро он произнесет свое знаменитое Nunc Dimittis. 

⠀⠀⠀Моему описанию картины не хватит слов. Я просто вижу, как спеленатый ребенок лежит, словно рыба, на вытянутых руках старика, причем большие и восьмипалые руки замирают, почти соприкоснувшись.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀Свен был художником на протяжении более шестидесяти лет, и за это время он продал меньше картин, чем любой другой художник, которых я знал. В результате у него значительные материальные трудности. Ему всегда не хватало денег. Большую часть жизни он не имел того, что можно назвать настоящей студией. И, за исключением нескольких друзей, о нем никто не знал. Тем не менее не проходило и дня, чтобы он не брал в руки кисть, пастель или ручку и работал до тех пор, пока не останавливались часы и он не погружался в невинность времени, когда природу можно застать врасплох.

⠀⠀⠀У меня всегда была уверенность, что Свен не выбирал сюжеты, это они выбирали его. Сюжеты были его покровителями: береговая линия, вишневый сад, река, пересекающая город, горный хребет, узловатые ветви виноградной лозы, лицо друга.

⠀⠀⠀В течение последних лет, когда он страдал от болезни Паркинсона, в дни, когда он чувствовал себя достаточно сильным, его покровителем была тарелка с фруктами, которую он ставил длинными дрожащими пальцами на угол стола в квартире в центре Стокгольма. Из этих фруктов он делал натюрморты, размером чуть больше почтовой открытки.

⠀⠀⠀Он считал пустой тратой времени разговоры о трудностях, потому что верил в Провидение. Он рассчитывал на счастливые случайности (конечно, нужно распознать их, когда они происходят), на Писсарро, у которого было золотое сердце, на то, что он тоже великий художник, на неожиданные встречи (нужно держать ухо востро; большинство людей этого не делают) и на таинства природы. Вот почему в его последних, совсем маленьких, натюрмортах цвета говорят друг с другом. Вот почему он жил, ни на кого не обижаясь. Он мог злиться, но ни на кого не обижался. И когда слушал Баха, его вера в Провидение укреплялась.

⠀⠀⠀Некоторые считали Свена упрямцем. Он никогда не отступал, никогда не менял своего мнения. Постоянно двигался вперед. Даже в последние месяцы, когда без посторонней помощи продвигаться вперед по двадцать сантиметров, а пять метров становились для него невероятным расстоянием, он отдыхал с закрытыми глазами, пока не возвращались силы. Другие не одобряли его жизнь, потому что он посвятил всю ее искусству, и все знали, что он не гений. Они не замечали благородство этого упорства.

⠀⠀⠀Он умер в одиночестве от сердечного приступа в нескольких метрах от стола, на котором расставил маленькие тарелки с фруктами для будущих натюрмортов. 21 июня 2003 года был самый длинный день в году. Когда обнаружили тело, дни уже стали короче.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀Похороны должны были состояться в 14:00 в южном пригороде Скогскюркогарден. Мы решили поехать на поезде. После получасового ожидания он прибыл. Мужчины в шортах, женщины с голыми плечами. Очень жарко. В вагоне, раскачивающемся на ходу при открытых окнах, чувствуется терпимость к неуклюжей любви, неэлегантности, упущенным возможностям, веснушчатым спинам, странному бормотанию, потным волосам, горячим ногам — к жизни такой, какая она есть.

⠀⠀⠀Там, куда мы прибываем, есть два цветочных магазина и кладбище, которое кажется бесконечным. Каждый покупает по розе, чтобы положить на гроб. Поесть негде. Для этого нужно вернуться к станции, которая находится в начале кладбища. 

⠀⠀⠀Мы идем. Еще больше цветочных магазинов, комплекс современных жилых домов, построенных вокруг площади с газоном. У входа на площадь замечаю вывеску со стрелкой к ресторану. Мы идем, надеясь на сэндвичи. Множество столиков и стойка самообслуживания. В меню — вареный хек с белым соусом и отварным картофелем. Большой ассортимент сладких и разноцветных пирожных, похожих на игрушки, а не на десерт.

⠀⠀⠀Кофе. Чай. Яблочный сок и легкое пиво (2% алкоголя). Многие в очереди с тростями. Столовая белая, глянцево-белая, как белый металлический ящик для столовых приборов. Чувствуется слабый запах резиновых трубок. Прибывают еще трое в инвалидных колясках. Мужчина позади меня, пока я раздумываю, что выпить, говорит: «Немного пива лучше, чем ничего!»

⠀⠀⠀Через несколько минут замечаю мужчину и женщину в белой униформе, в перчатках, с бутылочками для капельниц в руках, и складываю воедино два и два. Мы находимся в столовой для пожилых людей, которым, благодаря медицинской помощи, все еще удается жить. Их столовая открыта и для посторонних.

⠀⠀⠀Каждый предпочитает сесть за отдельный столик, сохраняя независимость, как пассажиры в зале ожидания на вокзале. Их общее место назначения — за цветочным магазином через дорогу.

⠀⠀⠀Они опускают глаза, изучая то, что лежит в тарелках. Наблюдать изо дня в день чужое одиночество, наверное, тяжелее, чем собственное. Исключение — разносчик пива, который бродит от столика к столику, повторяя: «Еще один жаркий денек!» а потом, ухмыляясь, решает присоединиться к нам как раз в тот момент, когда мы собираемся уходить, чтобы не опоздать на похороны.

⠀⠀⠀Воздух снаружи горячий, как дыхание тяжело дышащей лошади, а кладбище и его тишина простираются, насколько хватает глаз.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀После похорон около сотни человек приглашены на фуршет в саду, перед зданием, в котором муниципалитет выделил Свену студию. В какой-то момент я вышел из сада и открыл дверь на первом этаже. В студии царил жуткий порядок. Опрятность свидетельствовала об отсутствии Свена. На мольберте ничего не было. Несколько холстов не были повернуты лицом к стене; те, что поталантливей, выглядели привлекательными, а те, что послабее, выглядели заброшенными. Однако больше всего поразила большая репродукция, приколотая на к стене напротив мольберта. Это был «Симеон» Рембрандта.

⠀⠀⠀Я присоединился к семье и гостям, которые пили вино в саду, и спросил о репродукции, но никто точно не знал, когда Свен прикрепил ее к стене. Считается, что это последняя картина, над которой работал Рембрандт.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀На следующий день после похорон мы поехали на север, в сторону архипелага, на старом мотоцикле Yamaha объемом 550 куб. см., который мне одолжил шведский друг. Архипелаг, с его обилием островов, проливов, бухт, полуостровов и заливов, каким-то образом копирует топографию воспоминаний и легко может стать местом воспоминаний о легендарном детстве. Это детство с мореходными навыками и знакомством с парусным спортом, которые не похожи на мечты, и именно благодаря этому — завязыванию узлов, установке парусов, вытаскиванию лодок на берег, работе с румпелем — аркадская мечта подпитывается реальностью. Приезжайте на архипелаг, и каждый мужчина старше пятидесяти пяти наденет фуражку, говорящую, что когда-то был морским капитаном.

⠀⠀⠀На байке мы направились на север, к острову Фурусунд, длина которого составляет 3 километра, а ширина — около километра.

⠀⠀⠀В юго-восточной части острова есть пристань, магазин, кафе и множество светловолосых голоногих гигантов — как женщин, так и мужчин — которые очень медленно лижут мороженое, смотрят на небо, заправляют катера бензином, берут с собой полотенца, чтобы принять душ после моря, позволяют своим малышам в спасательных жилетах разгуливать по палубам лодок без сопровождения.

⠀⠀⠀Далеко за полдень. Капитан в шортах предлагает мороженое маленькому мальчику, который играет с футбольным мячом. У него очень красивые ноги.

   — Утром я видел лося, — говорит мальчик капитану. 

   — Сомневаюсь, что в это время года.

   — Я видел.

   — Сколько было отростков на рогах?

    — Не было времени посчитать, он убежал.

⠀⠀⠀Оба замолкают и смотрят на воду. Появляется корабль, плывущий на север по каналу между Фурусундом и Иксланом.

⠀⠀⠀Размеры корабля непостижимы. Это словно четыре леса, установленных один на другом. Он движется бесшумно, будто его невероятность способна проникнуть сквозь видимое, но не слышимое. Он прибудет в Хельсинки завтра утром, как только солнце осветит четырехэтажное желтое здание, перед которым он пришвартуется.

   — Как лось попал на остров? — спрашивает капитан. 

   — Он плыл-плыл, — отвечает мальчик, — и доплыл.

   — Лоси передвигаются стадами. Они не одиночки и не плавают в море.

   — Тогда этот, должно быть, потерялся. Я видел его за деревьями; он был старым.

⠀⠀⠀Я присоединяюсь к людям, детям и собакам на набережной. Все они стоят и с удивлением смотрят на невероятно большой и тихий белый корабль, и это обычное удивление, потому что каждый вечер в одно и то же время мимо проплывает такой же корабль.

⠀⠀⠀Я путешествовал этим маршрутом пятнадцать лет назад. И съехал на байке с корабля у четырехэтажного желтого здания в Хельсинки. Тогда я писал роман и включил корабль в сюжет. Я описал его как судно, которое перевозит мертвых через Стикс.

⠀⠀⠀Если бы мы знали, как наши истории рискуют застать нас врасплох, стали бы писать по-другому? Думаю, нет. Но в тот момент на корабле я, как рассказчик, вершил судьбы. Я был штурманом. Возможно, меня даже пригласили на капитанский мостик. А сейчас, на острове Фурусунд, я смотрю на проплывающий мимо корабль и чувствую себя таким же маленьким, как и все остальные. Немногочисленные пассажиры на палубе смотрят сверху вниз, словно с высоты подвесного моста. Я знаю, что и Свен на борту.

⠀⠀⠀Я прохожу мимо берез, прислушиваюсь к особому шуму, который издают листья деревьев, растущих у соленой воды. Затем возвращаюсь в кафе.

   — Погода изменится? — мальчик спрашивает капитана. 

   — Нет, завтра будет хорошая погода.

   — Завтра я поищу лося до восхода солнца.

   Белый корабль миновал северную оконечность Фурусунда и исчез.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀Неделю спустя, в Верхней Савойе, я готовлю рыбу на открытом воздухе на дровяном костре, и мой сын Ив приносит бокал вина и протягивает миску с оливками. Становится темно, глаза болят от дыма, поэтому я, не глядя, нащупываю пальцами оливку и кладу ее в рот. Когда выплевываю косточку и пытаюсь определить вкус — острый, горьковато-черный, греческий — мне в голову приходит мысль: отныне я буду пробовать оливки и для Свена.

⠀⠀⠀Протирая глаза, вспоминаю: мы со Свеном случайно познакомились на большой выставке Пуссена в Лондоне, где, среди многих других работ, висела картина «Et in Arcadia Ego». На полотне изображены пастушка и трое аркадских пастухов, остановившихся у могилы, на которую они неожиданно наткнулись. Один из них зачитывает остальным надпись на надгробии.

  — Замечательно! — сказал Свен, и волосы у него встали дыбом. — Все на картине направлено к тени руки того, кто читает надпись! Видите? Вот тень! — указал он.