ИЗ ДРУГОГО ЭФИРА

В муниципалитете Диастола (это в Антарктиде) я обошёл какие мог консульства Иностранной улицы (у посольства Феерии, на разграфлённом четырьмя тенями ложноклассических колонн тротуаре надсмотрщик, выбравшись из будки почти что с шампанским чпоком, терзал зудящее спицей осеннего воздуха йо-йо (откуда йо-йо? кто их помнит?); Русский же дом, примыкая к Феерии справа, молчал, напичканный, как лаковая шкатулка, саднящими предметами, каждый из которых однажды обмакнули в реку Узнавание: нашивками ФГУП «Охрана» на предплечьях стражников, позвякивающих своей стражей, если только не пришпилены к забранному желтушным плексигласом дежурному посту, замами столоначальников — хорошими мальчиками, и поныне убеждёнными, что молчаливая долбёжка по рельсе может своротить вагонетку набок с путей, в окружающие лесопосадки, — ажурными снежинками из обороток, приклеенными к шкафам ввиду приближения Смены Эфира (даром что в Антарктиде всегда 12 октября, всегда солнечно, всегда около 0°С и всегда Тот Же Эфир), слезящимися экранами Ведомств, брошюрами обществ взаимопомощи и остальными сущностями, знакомыми любому Иному из Нас), но приёма не было, пришлось сдать билеты в кассе Всепогодного пароходства (приём был) и остаться до следующего рейса (следующего рейса не было). 

Таков магнетизм обратной стороны Земли: какой бы она ни была на деле рыхлой дешёвкой, литиевым нутром батарейки, её выдохи в недействительной памяти (лишь конфабуляции, но кто проверит?) всплывают фром тайм ту тайм, как патрульные экипажи минус-десятых годов в эластановой тёмной ночи (которая чудится мне, сколько не мучаюсь, такой: всегда окрестности улицы Руставели в стадии рубедо  — ещё до сноса молокозавода; всегда июнь; всегда взаправду) — мигалки мигают, а сирена прикручена; и кажется, что это напрочь электрический Renault Logan, так тих. Оттого-то я, что-то не вполне отчётливо припоминая, просил дать дорогу на обратную сторону: пароходы, идущие в Арктику без остановок (даже над Руставели, ведь окаймлявшие эту местность фортеции, как и она сама, уже стёрты; а я-то помню такой четырёхугольный расклад: тылы молокозавода — на крайнем юге; железнодорожные пути с елозившими взад-вперёд «Стандартами» — на западной окраине, вместе с тремя транзитными пунктами кровосдачи, то есть яблоневым садом, полным плутонием яблок, поликлиникой, военкоматом; на севере — разгонные блоки военно-астральной монорельсовой дороги (даже первая космическая никогда ей не удавалась, но чудо как хороши были тщетные попытки); наконец, на востоке — никому на районе кроме училок-отчётчиц не упавший театр, пропаханная осколком метеорита огороженная («реконструкция») аллея и районный телепортационный пункт; к центру же неравнобедренной четырёхугольной ячейки, за пределами которой геометрическими примитивами располагалось простое Ничто, был привинчен трилистник ОПППпП — Оптический Парк; Пруд; Полупустое Пристанище, внутри которого, в свою очередь, Иной из Нас, которым я был, дотачивал «Столп и утверждение Истины» (ну что, помогло?) как сапфировую ночную воду из-под крана, в центре всех степеней, готовясь к Изъятию Списков (ну что, подготовился?) и угодничая перед местными безвредными фантомами (фронтонами, фонтанами)) были, но не было виз. 

Лишь любезная Служба Крови здесь, как и всюду, несёт полуобморочное дежурство под пихтами (столики двигались бы вслед за ползущими по брусчатке тенями, если бы Тот Же Эфир не уконтрапупил караульные смены сезонов; неподвижны черты дежурного дозора, угольная скука их контуров, выведенная на ольховой пластинке антарктического полудня выжигателем «Трансвит Ажур», праведна, потому что пуста; среди этих ишемичных силуэтов особенно мне по душе Дозорный №2, как бы каслинского литья, с почти игрушечной шпагой), напоминая: в памяти держатся только заурядные протуберанцы действительного, между тем как ихор Другого Эфира молниеносно проедает череп, покидая радиолокационный горизонт. 

Это было ещё тогда, когда телеведущие, всполохами флажков мерцавшие на экранах Повсеместного Телевидения (отчего-то приходят на ум наиболее чистые случаи их появления: в майской теневой передаче, за три часа до начала парада, который выкатывался на влипшего зрителя, хирургически-белым сиянием прободая лобные доли, и день сам собой начинал полыхать, загибаясь по краям, а фосфорное небо над башнями выпрастывало с подкладки ножницы по металлу, раскраивая кожу реципиента от макушки вдоль позвоночника) пророчили рагнарёк по случаю расползавшейся над Антарктидой озоновой дыры. Рагнарёк не нахлынул, но озоновая дыра подчистую выдула из Антарктиды Другой Эфир, и с тех пор здесь глючит лишь Тот Же. И это было ещё тогда: в убранном плевами оргстекла коридоре Медакадемии, ожидая самосожжения Рентгена, заполонившего бы рекреации иридиевым желе, таким же, каким начиняют глазные яблоки Иным из Соучастников, я отвернулся от карминовой лампы над трафаретной табличкой «Не входить!» (пока что кто-то Иной стоит на снимке, придерживая титановую пластину, уберегающую от Radiacia Chrezmernaya) и увидел, как оказалось позднее, Дозорного №2 Этого отделения Службы Крови; и конечно, в антарктическом Этом отделении Дозорный №2 всё тот же. 

С них ничего не взять: все дежурные квесты выпиты годами ранее (пройдены телепорты, укрощены отторженцы, а победа над Антираем увенчала сюжетную арку Службы Крови, и она, уработанная, отвалилась в безвредный фоновый блюр, чтобы теперь с последним приветствием вытечь на антарктическую авансцену одного и того же 12 октября), остаётся по новой прогнать вертлявый диалог с Архияторицей, сжимающей пачку ксерокопированных листовок (на х1,7; листовки же сулят ту Службу — среди опрокинутых тополей, сеющих пепел на канцлерские, надутые стронцием бюсты, отмечающие отрезки по 500 метров на Аллее, упершейся в монорельс, или даже в пустом Оптическом парке, непосредственно в точке между ониксовой блямбой пруда, усосавшего без остатка весь неприкрученный свет Окрестностей, и овалом шахматного павильона, в котором и сейчас гудит, источая сиреневое сияние, автомат с газировкой, анфас к самой белой из учреждённых в Действительности трансформаторных будок, — которую я уже прошёл, и не врут). 

Превратившись за эти годы в невзрачных лоточников, уличных фотографов, паромщиков, «что перевозят всех без разбора» — всё из-за той нерасторопности (что ещё присуща иным из Соучастников), которая твердит над виском аутсайдерский диктант, прекословящий всякой попытке вступить в нечестивую борьбу за дешёвое внимание черни (составляя колоды карточек, скажем) и виновный за исторжение Соучастников из чертогов Того Же Эфира в алгебраически ледяной, пустой воздух кессонных болезней, — Служба Крови (при общем убожестве полиграфии, признаем) приблизилась-таки к разгадке №1: искав Неве́домое всё это время, они не знали, что оно — Неведо́мое. Но скоро узнают. 

Теперь с набережной Диастолы различим последний действительный борт, выбросивший под пихты пикеты С. К. — «Принцесса Ангальт-Цербстская», — и он трёхпалубный, что бы это ни значило. Поистрепавшись на бессознательных траекториях, пикетчики Службы Крови содействовать мне не берутся, однако выражают поддержку и т. д., и т. д.: в риторически укрощенных, интендантской выделки вагончиках Придаточных Предложений есть, что подрезать: 

1. но никаких списков. 

Остаётся валандаться по запаркованным, надувающим конъюнктивит дворам Антарктиды: ежедневный обход наиболее угарных самостроев Диастолы (скажем, мезонин со львами, опухший на торце ведомственной пятиэтажки) больше походит на поиск места, где бы опрятно погибнуть под дёргающимся сигнальным флажком вечно Той Же му́ки, полый актовый зал которой внимает громыханию одинокого листа кровельной жести на кататоническом репите, в Диастоле, где же ещё (где угодно). Отстегнувшись от страховочного троса, я наблюдаю, как ворона почти отвесно валится, нарезая резьбу, на битумную крышу, попав в анаэробный зазор между двумя сходящимися воздушными массами. Клеёнка помойного дыма опускается на Диастолу, и я вновь нахожу себя у разрытого парка, с огнями Приближающихся Торжеств на висельных верёвках (даром что в Антарктиде всегда 12 октября, всегда солнечно, всегда около 0°С…): ожидая, пока выползет чек, в уме перекладываю с боку на бок краткую, уморительно полую фразу (типа «сгорел несгораемый шкаф») или рифму («пить с лица — очевидица», ю ноу). И набережная пуста. 

На галечном берегу в кучу свалены оранжевые обломки катамарана, высохшие синапсы водорослей: почти тропический изгиб одного из обломков подсказывает: да, это был катамаран. За неимением порта «Ангальт-Цербстская» вдавлена сизой точкой в далёкую тензорную трещину горизонта, а если настроить фокус, различишь и велюровую подкладку василискового отлива — бахрому беспрестанно заходящего Сатурна. Отсюда я могу сходу и без приборов взять азимут сразу на несколько городов (на гелиостатичную, скажем, Архану, чья меловая речка приводит в движение велосипедные шелкопрядные спицы, смыкая безвредные челюсти на запястьях приснившегося после полудня, утомлённо умывающегося путника; на Челябинск-Главный, где сейчас только Луна и пустые озёра её смотровых площадок; на Хлор — отсюда рукой подать, — где остался только один обитатель, и это он самый; а про Оптический парк, страченный Службой Крови, я уже говорил), но не желаю пробавляться полудрагоценным гоневом из картотеки утраченного. Не желаю, конечно.

Сегодня, как и вчера-сегодня, Тот Же Эфир, льющийся с ретрансляторной башни, в полом стебле которой колеблются федеральные призраки армий, накатывает на пегую гальку спящего черепа всё ту же привычную грёзу: в гимназическом коридоре пепельного подбоя высокие окна, панорамирующие с юго- на северо-запад (вооружённый глаз разглядел бы вдали, скажем, корпуса 1-ой онкологической или нововыдутый ЖК, облучающий дежурный пустырь, занятый ковылём, синими жидкокристаллическими тенями), слезятся грифельным октябрьским сумраком, и сразу понятно: раздевалки и классы пусты (как пуста 1-ая онкологическая или нововыдутый ЖК, облучающий дежурный пустырь, занятый ковылём, синими жидкокристаллическими тенями); за окнами начинается явление первого снега, будто сторожившего с изнанки, чтобы фтористоводородным свечением проесть чугунные контуры каштанов: пайдейе крышка, свидетельство высокоточно — пора уходить, но волочащаяся по умытому спиртом гранитному полу медузообразная звезда Меланхолия Жалкая, покрытая стираной в АИ-92 вуалью, всеми подпиленными зубцами своей короны складывает послушливый воздух в горсть упрашивающего жеста, умоляя ещё немного помедлить. И я медлю, конечно, как и вчера-сегодня, как и позавчера-сегодня пробуравливаясь сквозь сон обратно в антарктический Тот Же Эфир. А мог бы уйти, ведь двери в конце коридора распахнуты. 

Тот Же Эфир и тогда уже волочил свои жестяные приманки над Китай-городом; я задел, не заметив, шлагбаум на въезде в проходной двор, обернулся и влип в дуговую проекцию тьмы, занятую в Кривоколенном переулке только собой — вероятно, это была последняя демонстрация фокуса с исчезновением действительного (в угоду простому нулю всего, в котором сквозняк, медная проволока и флажки), которые так хорошо удавались Другому Эфиру. Это кино прокрутило бликующую ленту, — всё ту же, что мучала раньше мраком своих капилляров уральские гаражные кооперативы или Оптический парк, — близко к тексту переложив сюжет уже распростёршегося отбытия (от элементарной бирюзы, вросшей в каждую кость Терминала B, до спутниковых тарелок Диастолы, протянутых для подаяния), то есть даром предсказывая будущее, чего не прощают здешние коммунары (такая бесхитростная растрата неясна сборщикам податей из «Фикса», почитающих Тот Же Эфир за его повсеместность и общедоступную лёгкость аллюзий, дозволяющих развлечь публику услужливой пантомимой, пока торрент не дотянет сериал). После этого кино отошло, осыпав снегом августовские ночецветы. 

Теперь и над дормиториями Диастолы снег. Спрятав руки в карманы, дежурный пикет Службы Крови каплей Сложной Крови сползает по Иностранной улице к набережной с лимонными стекляшками чайных. Снег, стало быть, и в Оптическом парке, иначе откуда бы ему взяться в Диастоле. У посольства Феерии тормозит глазированный чёрный «Фиат», но не по мою душу. Туман покрывает холм газопылевым облаком, в котором мучаются мигалки реанимобилей. На «Ангальт-Цербстской», скрытой от вооружённого взгляда одной из бурых ширм затормозившего моря, Отделение связи всеми своими антеннами пасёт окружающий мир на два парсека вокруг, ожидая Другой Эфир. Но Эфир всё Тот Же. 

Снег наполняет раны увечных фонтанов, но скоро сойдёт, и над посольствами потянется флаг сиреневого дыма, выдуваемого из Диастолы континентальным ветром, набравшим скорость на люминесцентных проспектах Челябинска-Главного (от кварцевого ТЦ на площади МОПРа, внутри которого палевая кисея сквозняка метёт полиэтиленовый сор в пустых стекляшках «Ситилинков», мимо нашпигованных малахитовыми ящерицами инеистых витрин и свалки выпотрошенных стиральных машин, набитых спрессованным снегом, смыкая ресницы над забытыми гравийными отвалами, почтой (закрыта), Гипромезом (не знаю, как расшифровать), галереей Союза художников (закрыта), чтобы с трепетом и трудом разлепить их уже над фундаментом недостроенного Дворца съездов, вырубленного в берцовой кости павшего ангела, подле уродливой развязки над смолистым Миассом, одному богу известно, как вырулить из Диастолы обратно на траектории Этих Мест) и неузнанным опрокинувшись на Антарктиду, не задев ни одной из фарфоровых чашек в сервантах Арханы, не тронув голубой глаз подмосковных предместий, лишь покачнув баржу, запертую в Хлебниковском затоне. Такие пассажи даются Иным из Нас проще всего. В облитых морилкой витого света прибрежных чайных ими нетрудно разжиться. 

Здесь действуют фехтовальщики («если твоя шпага коротка, подойди на шаг ближе», как некогда обронил кто-то из прежде действовавших, и теперь замученная памятью фраза вспухает в уме всякий раз, когда я вижу в чайных или на Иностранной (но обычно лишь в чайных: несомая стража нелепа, нечем пробавляться, только анабиозистым тупением за овальными столиками, когда собственная полуоткрытая ладонь покоится на столешнице, как чужая)); дозорные Службы Крови (почти неотличимые от местных: два-три пикета, выброшенных на берег с «Ангальт-Цербстской» пообтёрлись в Диастоле, всё нерадивее рыская по губчатым стогнам в поисках дзинькающей в подпространстве иглы В. Х., прикрывшись легендой вербовки (конспирация сдулась много двенадцатых октября назад, когда пикетчики ещё пободрее вертелись в облаках Антарктиды, даже выламывая подвальные двери, чтобы найти там перистые остовы чаек, неизвестно как оказавшихся в напрочь задраенных подполах, пластиковые кофры с чужим барахлом (каштаны, болты, подобранные на счастье, осколки любимых чашек, которые не выкинуть, иначе задушит, рептильи хвосты фотоплёнки, эт сетера) и сотни иных обесточенных штук, но не тренькающую на ноосферометрах иголку В. Х.), и всё чаще предпочитая плюхнуться под жёлтую пасть ИК-обогревателя, вперившись в пузырящуюся кинокартину моря, почти дуба давая от мертвенного индиго её аркад); дезертиры, милостью Всепогодного пароходства отлучённые от континентальных антициклонов; другие создания (выключенные, они зашумлены порошковой невидимостью). В чайных тянется всё то же 12 октября, черты его смазаны: на фотоснимках всплывают в таком случае лишь признаки или улики, что обещают, при должном соположении, удостоверить некую симфонию целого, к которой причастен и Другой Эфир, но всякий фотолюбитель давно уже убедился: пусты обещания. Остаётся рассматривать отпечатки: рябая, как бы кольцами нарезанная фабричная труба, омытая кронами лип неподалеку от станции Атанасия, серебрящей сетчатку обездвиженным путникам; телебашня Ч.-Г., пробившая лунное лёгкое, другие места, чуждающиеся экфразисов: снег утоптан, но на отпечатке — ни одного соучастника, ни лиц, ни знаков различий. На тяжёлых окраинах зрения, по проетым во льду улицам Диастолы катится слезой конденсата чёрный «Фиат», внутри которого зреют новые лимфоузлы (для дипломатических нужд) и коротковолновой гул, как ни бейся, не пробивающий купола над Антарктикой. Жжёный Тот Же Эфир умброй своих сочленений заполняет кадетские классы и панцири побережья, тюкая в темечко Всепогодного пароходства. Кроме того, действует снег. 

Почему здесь завихряется дешёвая выдумка, обрушивая гранитогнейсовый купол, как маску, на Диастолу: на Диастолу тюрем? На Диастолу, наматывающую на шпильки-сердцевины спутниковых тарелок серебристые струны пневмы? На Диастолу колониального сатина, стянувшего арматуру магнитного полюса, столицы приливов, иголок и мокрых сердец с навострёнными аконитовыми зубцами? На Диастолу без лепестков? На бестеневые прожекторы её замыслов, нудно сверлящих белый шум водостоков гнусными ноосферными протуберанцами, мусором? На Диастолу мусора? На преющий под пористой почвой полигон ТБО, который я огибал дважды в день, уходя из дома и возвращаясь домой, а теперь приветствую его пасмурное подобие в Диастоле, засыпаемой воображаемым снегом? Это не вопрос, это образ, и у него нет швов. 

Европа-остров, шпигующая темнорубиновую пучину ноосферы сигнальными ракетами с грифельным следом, пятится в море, как чёрный «Фиат», сдающий назад в переулок, откуда выполз, едва не уткнувшись в Дозорного №2 и приспешников в полиэтиленовых масках ночного дозора (ночь нейдёт), позвякивая антикварным рынком тысячи своих латунных предсердий, скрытых за в круг тонированным остеклением (особо запомнилась мне среди тяжелящих клеёнки испитых вещей лишь одна, и она среди нас), и вода снаряжает Всепогодное пароходство своих милостей её имени, так что, если бы не вечно то же затормозившее 12 октября, день схода лавин, она уже повисла бы на геостационарной булавке ровно над Диастолой, чтобы свербеть Дубровником, Ригой и Кадисом над степенными маскировочными куполами Антарктики, чей флаг пуст и полощется всюду. «Фиат» уходит на реактивных двигателях, чуть не сдавшись дозорным, и под языком у него иголка Европы-острова. К дому с провалившейся крышей, скрывающему тело его, выходит звезда Sanguisórba с пенсами амнезии в тугом кошельке. Прежде невидимая, она спрягала глаголы в моей голове, пока не соскользнула той же лыжнёй, что иголка В. Х., в слизистую чашу Диастолы: грязь. Диастола: грязь. Диастола: галогеновая лампа церебрального паралича, которым заведуют здесь все предметы (серебристый воздушный шар, смятый и секущий глаза рикошетящим светом, монеты…) — сквозь них пропущены лески, удерживающие 12 октября на одном месте, в лиловой выемке прямо над мутными пихтами. Куча перьев и целлофановые обрезки там, где я сплю, розетки, в которых мучается медлительное электричество. Это Диастола. 

Ветер выдул бы может и Дозорного №2, как луковую шелуху (в этой его полупрозрачной маске, прямо с замытого берега, где перевёрнутые катера Всепогодного пароходства ожидают мимолётного милосердия погоды (никто из нас не ответит, откуда прибились к диску Антарктиды матовые колбочки этих кораблей, и кто дал им ход на обратную сторону, пусть даже мнимый), пока стекловидное тело ацетонового океана тщетно мурыжит гальку), восвояси, на Европу-остров-Рюген его преград, но занят на кровле нашего дома: отрывает лист 800-мм брони, споспешествуя дальнобойным орудиям мыса Горн, полуанклава Феерии, и прочих мерцающих мест, и я спешу затворить оконные ставни, накинув цепочку и на входные дверцы ума. В чайных сменяются караулы, но ни в одном из них нет Дозорного №2, он у дальних витрин осени, под лопаткой Диастолы или за веком, как выпавшая ресница: освоив робкие месночтимые метонимии, он ещё не способен переложить диастолическую глоссолалию на язык протокола, но завтра будет готов, если завтра настанет. На запертой в скобки парковке, по которой ветер с грохотом волочит выкорчеванную железную урну, он поджидает чёрный «Фиат» с номерами Ховратии, перепрыгнув сотню переулков («или пусть явятся космолёты, — думает он, — и нам крышка», но космолёты в облике пепельных дирижаблей обитают лишь в процедурных комнатах воображения, мотыляясь по закраинам разума подразумеваемыми числами). Под Е. И. В. прожекторный свет, миновав поднятый горе́ шлагбаум, болтающийся на ветру, как чайная ложка, выкатывается протяжный «Фиат», и Д. №2, ещё мгновение назад отекавший за караульной будкой, в два глитчующих рывка преодолевает десять гектар парковки, проходит отмычкой шпаги сквозь все замочные скважины «Фиата» и безошибочным движением камердинераа выворачивает наволочку сколопендрового авто. Нащупав среди тысячи предсердий заглублённую почти в подпространство иголку, он поспешно ломает её двумя пальцами, выпуская на волю свою змееносную кровь, и давно нависавший заочной карой приступ болезни Меньера тотчас сглатывает его, занавешивая звенящей глухотой головокружения платиновые предместья Диастолы. На «Ангальт-Цербстской» мигом пустеют экраны ноосферометров, и Тишина в облике белого шахматного слона проносит по Иностранной улице свои верительные грамоты. Здесь бы явиться в Диастоле госпиталей и Другому Эфиру. Но Эфир всё Тот Же. 

Телебашня-треножник брошена внутри снегопада, а Тишина, оккупантка Тенедоса, вломившаяся в запечатанную Антарктиду инъекцией ртути, идёт холодной фрезой сперва по убитой парковке в подпалинах, по разрытому парку с поваленным и оставленным зреть плашмя колесом обозрения… И так далее… Скоро, глядишь, и Луна подымется на своих аэростатах, чтобы к 13 октября прибиться к Европе-острову, рушащему на Диастолу ложные тени известковых колумбариев и лиловых садов-содружеств, но пока ничего, только бесшумный снег на трамвайных путях, точно такой же, как на Покровском бульваре, но много южнее, в Антарктике с рыхлыми дёснами. Тишина, ровесница Кассиопеи, теперь заполняет анкету в своём собственном посольстве. Она делает это всё время: пока я созерцаю пришпиленный к паркету отпечаток солнечного окна, раскрытый как жаба или рептилия на препараторском столике, пока собираю двустворчатую игрушку из киндер-сюрприза, бросая её в ящик Точно Таких же (пузырящийся пластик позже ещё встанет поперёк горла), пока верчу кольцо на мизинце как колёсико перемотки, ожидая сокращения очереди (хотя я вовсе не в очереди, а старый значок Службы Крови на отвороте и вовсе обещает, что муниципальные плоскогубцы минуют меня, как обмылок позапрошлого тела, и ветер с хребтов вынесет позапрошлое моё имя к Началам Списков. Аахен. Абу-Даби. Агалас. Аид.) Сползая по обледеневшим панелям Иностранной улицы, я, не заметив, беру на проходе одну из пешек-приманок, и сквозь открывшуюся за ней подзорную трубу переулка вижу перистую архияторицу, пережидающую под пихтой, сидя на куче гравия, свой температурный обморок, который встряхивает линзы её церебральных телескопов, чтобы перемолоть до первобытного песка и всыпать в слёзные железы, я заговариваюсь, сжимаю переносицу двумя пальцами и белая пешка, всплывающая из заочного мрака за левым плечом, осаливает меня краем ладони (мне водить), а пока я верчу головой, архияторица спрыгивает с гравия, поднимаясь против течения покидающей город Службы Крови к телебашенному холму, цокая по брусчатке когтями, как птеродактиль. 

В ковше Диастолы талый снег мешается с мусором (бумажные очистки из-под одноразовых лезвий, выпитые лимоны, погашенные билетики Всепогодного пароходства — сродни лотерейным) и масляной слизью ползёт к побережью, сопутствуя отстёгиваюшимся от Антарктики пикетам С. К.: чужая служба отпета, на потревожив, и под всё той же полуденной юрисдикцией 12 октября я остаюсь разочаровывать самого себя. На телепатических траекториях внутренний голос архияторицы, взбирающейся к телебашне, встаёт на нервно-паралитический повтор, засоряя округу бранью, повторяя раз за разом неизменную историю: выдуманная в детстве птичка-потеряшка, которая есть только тогда, когда её нет (потерялась), недавно взаправду явилась, — красное пятнышко на одной из палладиевых оград Диастолы, — стало быть, она уже есть, то есть нет её, и юность завершена. Нехитрый сюжет, но иным не разжиться в Диастоле. Реальность, не поддающаяся проверке, слякотное нутро кадавра, в которое всякий раз влипаешь, отверзая окружающий мир, вечно Тот Же на всех своих запылённых степенях, как в лунную паутину, пытаясь добраться до кухонного водопровода (прежние времена, 03:00, пустая кухня, отдающая хлором стоматологий, всосала снег из-за неплотно прикрытой балконной двери, и в углы намело вместе с ним поздние листья осени). Но иной не разжиться в Диастоле. 

Ещё она тянет струну заёмного помысла («Пусть явятся космолёты»), но уже близка телебашня: оказавшись поблизости, она отпускает поводырей, и я теряю её из вида, обнаружив себя ошалевшим под пихтой, на куче гравия, в тени Тишины-соправительницы с окровавленными висками, и здесь я бросаю очередную монетку (на аверсе почётная единица, вечно та же, на реверсе — обитатель Хлора, тот самый) в прорезь дальнозоркого аппарата, его лужёная глотка дзинькает, спускает затвор, и сеанс продлевают. Архияторица уже нависает над тумблерами и пультами самодержавной башни. Перевёрнутая, башня булавкой, буквой Y двоится в зрачках Дозорного №2, упившегося лимонного чая в остеклённой пыточной на побережье, в гросс-музее, за витриной, в хрустальном овале — он степенно отекает, ощупывая ладонями черепа бугристый камень собственного мозга и вперившись в телебашню, одетую суетным фосфорным светом: точно ту же, которой я (не тот, что был мною, а непосредственно этот) брежу на противоположном конце диаметра, в центре которого дёргает безответные рычаги хворая архияторица, рассечённая надвое подвенечным присутствием пограничья (пограничным присутствием подвенечья?..), но не срабатывает телепорт, не обрушивается Тот Же Эфир, не трогается с места заброшенный к нелюбимым игрушкам пластиковый локомотив 12 октября; только медлительный ониксовый отблеск, отделившись от шпаги Д. №2, проницает насквозь и язвит мою роговицу, рикошетит, возвращается восвояси — точно таким же, каким и был, и слоистая иностранка-Луна перекидывает через голову аварийную ленту, мерцая то здесь, то на Обратной, своей же собственной стороне. 

Снег идёт в Диастоле тюрем. В Диастоле госпиталей, на холме, подле недостроенной дирижабельной станции снег засыпает ладонь его имени, пока «Ангальт-Цербстская» колошматит реликтовую воду ластами, выбираясь сквозь снегопад Обратно Отсюда, и не угадывает пока, какая плаксивая память рисует узоры на полях её путешествия. В Диастоле телебашен я остаюсь неприкосновенным (благодарить ли нерасторопность её плоскогубцев?), лишь белый ферзь-пикинёр вошкается на периферии казённого, ни на что не годного зрения, и звезда Sanguisórba высверливает между лопаток кровеносный тоннель. Всё это лишь геральдические животные, маски уже недействительных сил. На опустевшей Иностранной улице, около срытого Русского дома, я подкрадываюсь к незнакомому недавнему чужестранцу, мешкающему у ограды, осаливаю за левое плечо и исчезаю в проулке прежде, чем он обернётся. Ему водить. 

январь 2025 — декабрь 2026