Катаракта

рисунки Сельджука Демиреля

перевод Андрея Сен-Сенькова

   
Книга посвящается отделению профессора Бодуэна в глазной больнице Quinze-Vingts в Париже и доктору Дюпон-Моно.

  






Катаракта — от греческого kataraktes, что означает «водопад» или «решетка», препятствие, которое опускается сверху. Решетка в левом глазу удалена. В правом — катаракта пока есть.

  








Я играю, глядя на объект, закрываю сначала левый глаз, потом правый. Эти два изображения отличаются друг от друга. Найдите различия.

  








В правом глазу все выглядит поношенным, в левом — новым. Это не означает, что рассматриваемый объект меняет возраст; все остается прежним. Меняется свет, падающий на объект и отражающийся от него. Именно свет делает объект новым или — при своем ослаблении — старым.

  








Свет делает возможной жизнь и дарит возможность ее увидеть. Возможно, мы соприкасаемся с метафизикой света (путешествовать со скоростью света — значит оставлять позади временное измерение). На что бы ни падал свет, он придает объекту первозданный вид.

  








Это может быть гора или море, возраст которых миллионы лет. Свет существует как непрерывное вечное начало. Темнота же, напротив, является не окончанием, как часто полагают, а прелюдией. Вот что говорит мне левый глаз, который едва различает контуры.

  








Цвет, который вернулся ко мне в неожиданном проявлении — синий. (Синий и фиолетовый с их короткими волнами искажаются непрозрачной катарактой.) Не только обычный синий, но и синий, который граничит с другими цветами. Синий, граничащий с зеленым, лиловым, пурпурным и серым. Словно небо вспомнило его сближения с другими цветами на земле.

  








Все оттенки синего, играющие со светом, блестят словно серебро или олово. Блеск, не имеющий ничего общего со спокойным сиянием золота или меди. Серебро быстро растворяется в ртути. Серебристый блеск рыб, бегущей воды, солнечных лучей на листьях.
Для левого глаза ночи стали темнее из-за резкого контраста с сиянием дня. Синий — также цвет глубины и расстояния.

  








Еще одно различие между глазами касается расстояния. Опускающаяся решетка закрывается. Левым глазом я могу выйти наружу, и расстояние увеличивается двумя способами. Я вижу дальше, и в то же время любое расстояние удлиняется: километр становится длиннее, как и сантиметр. Я начинаю лучше осознавать воздух, пространство между предметами, потому что оно наполнено светом, как стакан водой. С катарактой, где бы ни находились, вы в определенном смысле всегда в закрытом помещении.

  








В результате улучшившегося восприятия пространства, осознание окружающего мира — того, что происходит слева направо, того, что параллельно горизонту — усиливается. Я лучше понимаю то, что происходит передо мной, чем то, что адресовано мне. Поскольку расстояние увеличивается, увеличивается и масштаб.

  








Каждой паре глаз неизбежно приходится видеть собственный горизонт. Но возросшее ощущение широты и бокового обзора побуждает представлять (как это было в детстве) множество альтернативных горизонтов. Решетка опускается сверху. Горизонты простираются во всех направлениях.

  







За моим правым глазом висит мешковина, за левым — зеркало. Я, конечно, не вижу ни мешковины, ни зеркала. Однако то, на что я смотрю, наглядно демонстрирует разницу. Перед мешковиной видимое остается безразличным; перед зеркалом начинает играть.

  







30 мая. Над Парижем, по любым меркам, необычайно голубое небо. Я смотрю на ель, и создается впечатление, что маленькие фрактальные фрагменты неба, которые я вижу через сосновые иголки — голубые цветы дерева, дельфиниумы.

   








Ртуть света становится опаловой и жемчужной. Однако это никоим образом не уменьшает первичность, которую дает свет. Как будто свет и то, что освещено, появляются в одно и то же мгновение. (Не в этом ли тайна видимого?)

  








Завтра уже три недели после операции. Если попытаться подвести итог изменившемуся восприятию видимого, я словно внезапно оказался в сцене, написанной Вермеером. Например, в «Молочнице» (Государственный музей, Амстердам). Вы смотрите на предметы и хлеб на столе, где стоит миска, в которую служанка наливает молоко из кувшина, а поверхность всего, на что вы смотрите, покрыта росой света…

  








Капли раннего утреннего света.

  








Еще несколько заметок после операции на правом глазу (26 марта 2010 года), в котором катаракта была более ригидной и матовой.

   








На этот раз поток света менее специфичен и более обобщен. Дело не столько в том, что предметы кажутся лучше освещенными, сколько в том, что я остро ощущаю, как все окружено светом. Элемент воздуха стал элементом света. Точно так же, как рыбы живут и плавают в воде, мы живем и движемся сквозь свет.

  










Вновь обретенный, вездесущий свет кажется спокойным и безмолвным, а тени и темнота — шумными.
Свет кладет руку вам на спину. Вы не оборачиваетесь, потому что давным-давно узнаете его прикосновение. Это то, что вы увидели первым и чему никогда не давали названия.

Удаление катаракты сравнимо с избавлением от особой формы забывчивости. Ваши глаза начинают заново запоминать. И в этом смысле то, что они испытывают после хирургического вмешательства, напоминает своего рода визуальный ренессанс.

  








Белая бумага, на которой я пишу сегодня (через два дня после операции), белее всего, что я привык видеть. Я возвращаюсь в детство, на кухню мамы: на столе, в раковине, на полках такие же белые предметы. И эти белые листы бумаги, фарфор и эмаль содержат в себе обещание, о котором сегодня напоминает белая бумага.

  








Давайте проясним смысл того, что я говорю. Очевидно, что в течение многих десятилетий, прошедших после детства, я видел листы белой бумаги, такие же, как этот. Но постепенно белизна тускнела, а я этого не замечал. В результате то, что я называл белой бумагой, изменилось, став тусклым. И сегодня днем я не то, чтобы осознал это, но белизна бумаги бросилась в глаза, и они обняли ее, как давно потерянного друга.

  








Я пишу черными чернилами. И черный цвет (в отличие от темно-серого, темно-синего, зеленого или коричневого) стал более насыщенным, более тяжелым. Другие цвета выделяются, отступают или проникают внутрь, но черный выглядит так, будто положен на бумагу. Положен сверху. Это связано с его весом. Черный цвет натурального материала, такого как эбеновое дерево, обсидиан или хромит, никогда не бывает чисто черным; в нем скрываются другие цвета. Тяжелый черный цвет создан человеком.

  








Перед операцией я нарисовал цветок — голубые анютины глазки. С мыслью сделать другой рисунок с тем же цветком после операции.
Оба рисунка не являются копией друг друга. Оба, конечно, интерпретации того, что я увидел. Они не возникли непосредственно на сетчатке глаза. И все же разница между ними, думаю, такая же, как разница между тем, как я воспринимал мир до и после удаления катаракты.

  








Когда я сравниваю их сейчас, мне кажется, что на первом рисунке я добросовестно записывал последовательность музыкальных нот, не имея возможности услышать вибрацию физических звуков. На втором рисунке вибрации нот были у меня перед глазами.
Структура и форма цветка остались неизменными, как и ботаническая логика окраски. Что изменилось, так это интимность окраски. Краски обнажились у меня на глазах.

  








После второй операции, в отличие от первой, прооперированный глаз начал болеть через пару часов после вмешательства, и это продолжалось около суток. На обезболивающих было вполне терпимо. Преодоление небольшой боли было неотделимо от моего путешествия в новый видимый мир. Я избавился от боли на пороге новой видимости.

  








Операция по удалению катаракты возвращает глазам большую часть утраченного таланта. Талант, однако, неизменно подразумевает определенные усилия и выносливость, а также изящество и пользу. И поэтому новая видимость стала для меня не только подарком, но и достижением. В основном это заслуга врачей и медсестер, которые проводили операцию, но, в некоторой степени, это заслуга и моего собственного тела.
Боль заставила меня осознать это.

  








Когда вы берете словарь, то обнаруживаете и открываете точность слова. Важна не только точность того, что оно обозначает, но и точное место для слова в многообразии языка.
Теперь, когда мне удалили катаракты, то, что я вижу, похоже на словарь, который я могу использовать для уточнения деталей. Вещи самой по себе, а также ее места среди других вещей.

  








Я гораздо лучше воспринимаю сравнительный масштаб: малое становится меньше, большое — больше, необъятное — необъятнее. То же самое верно не только для вещей, но и для пространств. Малое становится более интимным, большое — обширнее. И это потому, что детали — точный оттенок серого неба в определенном месте, то, как сгибаются кости пальцев, когда рука расслаблена, склон зеленого поля за домом — такие детали обретают забытое значение.

  








Поразительная разнородность сущего чудесным образом вернулась. И глаза, без опускающихся решеток, снова удивляются.