Футбол на улице Мандельштама

Не могу отделаться от мысли, что Мандельштам прибыл в Грузию из одной России, а уехал — в другую. Из белогвардейского Крыма — в большевистскую Москву. Теперь никакой другой России нет, и поэтому на тбилисских улицах россияне создали сами пародию на нее. За четыре года наросло здесь пять магазинов русской книги: от респектабельной «Аудитории», где на приоритетной выкладке лежат книги «Медузы», а в подвале крафтовым пивом запивают историю феминизма, до андеграундного «Одрадека», долгое время ютившегося на задворках клуба Revolution, главной точки притяжения панков и поэтов с российскими паспортами. Русские сбежали в Тбилиси, где ночами пляшут о сломанных своих революциях. Мой фаворит, конечно, бар «Вуокса» — топонимический партизан, отчаянная попытка привить к виноградной лозе карельскую сосну. 

Вся эта потешная Россия живет в центральных районах, кофейни третьей волны пятый год поят потрепанную русскую эмиграцию рафом безвременья, кормят довоенными пирогами.

В эссе «Меньшевики в Грузии» Мандельштам пишет о Сакартвело как о стране, в которой времени нет: города ее живут так, как будто не было не только революции, но даже мировой войны. Спустя сто лет Грузия верна себе. Те, кто бежал от войны, живут за пазухой у беса, потерявшего адский мандат: душу твою он взял по цене комнаты в итальянском дворике, а что дальше с ней делать — не знает. Он и сам здесь на птичьих правах: передразнивает дрозда в огороде, лается с шакалом в овраге или от скуки бухнет соли в тесто лавашнику, пока тот ныряет в тандыр за горячим овальным шоти. Вот умора.

Не колибри, а бабочка-бражник — так легко спутать здесь дежурное гостеприимство с дружбой. Век назад и Мандельштам обманулся, обжегся на его винных парах. Тбилиси — это учебка для номада: настоящая война за независимость идет за его пределами. 

Навигатор показывает, что мы на месте — но с картой сверяться трудно, 14 января штормовой ветер буквально сдувает прохожих с ног. Верхний Ларс закрыт, в горных районах пурга, а тут, на задворках столицы, раскинулся целый город советского детства с облупившемся комсомольским румянцем и бродячими собаками с разноцветными глазами — ими они сверлят пространство в поисках хоть какой еды.

Остановка улица Мадельштама расположена в районе Исани. Тут не улица — целый квартал мандельштамовских улиц и тупиков; у подъездов хрущевок припаркованы мотороллеры с сумками Wolt — здесь гнездятся курьеры.

Сто лет назад гора Махата вся была покрыта виноградниками, а потом, когда и Мандельштам, и его тбилисские приятели-голубороговцы, товарищи-обманщики сгинули в чистках, когда сдохли и те, кто их расстреливал и вычищал, вырос здесь микрорайон Вазисубани. Вазисубани — в переводе с грузинского «долина виноградников» или «обитель лоз». Но виноградников тут нет, как нет и Мандельштама на улице Мандельштама, никогда не было и быть не могло.

Это царство пятиэтажек, доступного жилья для семей метростроевцев, вселенная заколоченных наглухо ларьков, памятников грузинскому капитализму, мир белья, беззащитно висящего на веревках.

Первая линия Мандельштама, вторая линия Мандельштама — кажется, что ты в приморском городке, что вот-вот выйдешь к морю, но вместо моря шумит Кахетинское шоссе, по которому можно уехать далеко-далеко, в Алазанскую долину, где когда-нибудь и мы с тобой поженимся в круглосуточном ЗАГСе в городе любви, этом туристическом кластере промискуитета. А пока — идем по могилам нашего детства, по миллиону погибших лоз, и дрожит под нами Бирнамский лес с призраками Халдеи, отчего по асфальту расползаются то тут, то там трещинки грузинского алфавита.

Кстати, Махата по одной из версий происходит от «махати» — «швейной иглы»; где ж еще расположиться улицам человека эпохи Москвошвея.

Между линиями пятиэтажек — гаражи, воробьи, мусор, останки советского автопрома; в тупике Мандельштама припаркован горбатый, почти антикварный «москвич». Все это роскошное убожество — некогда улицы А. Цулукидзе, сподвижника Сталина, революционера, газетчика, и, между прочим, литературоведа, погибшего во время стачки в Кутаиси в 1905 году. В чехарде постсоветских переименований можно тут найти и литературную логику: исследователь уступил место поэту; поэт, надо думать, принял дежурство с достоинством — как пальто.

Дом номер 5 по улице Мандельштама — трансформаторная будка. 

В одном из гаражей праздник, топится буржуйка, немолодые мужчины пьют домашнее вино, закусывая соленым шоти и молодым сыром, братаются Гоготур с Апшиной, и только заросшая покрышка, заброшенная кем-то на козырек дома номер 12, бывшая для жильцов клумбой, напоминает, что время куда-то идет.

Посреди двора, рядом с футбольной коробкой, растет гранатовое дерево с жиденькими гранатиками на голых ветках — древо бедняцкой жизни, на которое можно повязать ленту и в ствол прошептать мольбу, стихотворение, тост. Ничего не сбудется, потому что будущего здесь нет, о чем кричат башенные краны растущего рядом жилого комплекса. Он кусает квартал сбоку, у него зверский аппетит — как у разноцветных собак, и понятно, что он будет жрать эту жизнь своими кранами дальше, будет драть ее и кромсать, пока не изничтожит, не оставит от нее камня на камне. И разлетятся по другим районам курьеры, кусты олеандра и мушмулы постигнет участь виноградных садов, срубят и гранат, и убогие плоды его не дадут никакой новой жизни этому месту.

А до того — стоять этой коробке пустой, как глазнице Киклопа, повстречавшего в пивной мутного Одиссея, пока на алтарь поверженных толстокожих богов не принесут чью-то голову, щедро посеребренную звездной солью чужой земли. Возможно, мою.

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

Полина Заславская, серия «Улица Мандельштама», бумага, акварель, 2026