Мегрелы
Здравствуй, любимая. Сегодня хочу повспоминать с тобой о мегрельском времени. В нашей с тобой скорби-разлуке бесчисленно чувствовали мы, что время времени рознь, и незачем напоминать тебе о том, что мегрелы берут часы, вскрикивают — «трагедия! Уже 5 часов, 5 часов», ты хочешь уточнить, 4:46 или 4:38 сейчас по часам, берёшь их, а в них — 2:15. Лицо мегрела в это время сосредоточенно-скорбное об улетевших днях или возбужденно-праздничное об окончании рабочего дня. Когда ты, Даша, впервые рассказала об этом, я представил один только мегрельский артистизм, не придавая значения тому, что сами мегрелы именуют ключом жизни. Ты, сокровище моё, поняла это сразу, ещё до того случая, когда, ведомая отраженным сигналом GPS, ты заблудилась в дальней, или, как говорят абхазы, тыльной части Абхазской страны. Сама Абхазия — полосочка у моря, и край света был всего в 50–58 км от Сухуми, но мозаика из горных коридоров превращает географические 40 км в человеческое «даль», «удаление». Тебе одной известно, какие краски привиделись тебе за время блужданий, не обременённых ориентиром. Когда наконец-то ты вышла к свету людскому, ты уже валилась с ног, сон оградил всю твою силу удивления. Неравномерно, но тонкой гранью взгляда упорядоченно по площади вокруг тебя были даже не построены, а будто уложены невидимыми ладонями обустроенные стены без крыш, развернутые полубоком к внутренней стороне соседних стен-домиков. Как такового пола в полудомиках не было, скорее через всю площадь со стенами ходили вымощенные дороги, одна утопающая в другой — в случайных по отношению к стенам местах гранит переходил в брусчатку, а с обратной стороны брусчатка утопала под слой валунов в резинобетоне. Конечно, дороги раскрылись значительно позднее, а тогда ты видела только стоящие на них диваны, кресла, обеденные столы с посудой для напитков, шкафчики и тумбы с семейными фотографиями и светофоры. На весь Сухум работает, быть может, три светофора, а в этом одноэтажном кукольном домике в человеческий рост работало 6 светофоров из разных эпох и регионов, управляющих движением, по-видимому, трёх видов транспорта. В дополнение к ним разместились светофоры-крохи, для детской узкоколейки или, вероятно, игрушечные от начала и до конца, тем более что порой светофорчики было трудно отличить от гирлянд и фонариков-лент, окутывающих центр ночи. Поблизости не гремел ни один дизельгенератор, значит весь людской свет, приманивший тебя, питался от сети, а где сеть, там селения и настоящие дома. Приди ты пораньше, обязательно нашла бы по проводам ближайшее поселение, но, глядя на мерцание и диваны, ты поняла, что больше идти не можешь. Тёплый майский вечер и овечье одеяло на диване спасли тебя от ночного похолодания, которое ты встретила уже во сне, а, значит, не встретила вовсе. Перед тем, как уснуть, ты наблюдала за тем, как мерцание отскакивает от низких облаков, не приставая к ним, не окрашивая, разве что — слегка отгоняя. Когда наконец-то была разоблачена луна, ты повернула голову и увидела первый лоскуток тумана, в котором мигание и отсверки остановились, застряли в нём и отпустили тебя в сон.
Утром листья тумана расположились вокруг тебя изнанкой сосновой шишки, через них ты видела восход и свет, но не солнце — как ты узнаешь позднее, мегрелы устраивают эти места в низинах не для сокрытия, но наоборот — для того, чтобы видеть равновелико с господствующих высот. По утрам туман отходит по кускам сверху и вместо одного, даёт этим местам многие восходы. От холода ты пошла вглубь, и вместо сверкающей игрушки ты видела оставленные в преддверии урагана или извержения вулкана квартиры, брошенные в один момент, с нетронутым древним уютом. Фотографии и утварь не были покрыты сором или известью, но выцветшая краска и помутневшие стёкла выдавали в них время.
Ты увидела мужчину на диване, он спал как 3 еврея, что каждая вещь о нём сама по себе издавала запах. Не его пробуждение испугало его, но его первые ответы. Ты узнала теперь, что провела ночь на мегрельском кладбище. Мегрелы и в Грузии обустраивают долины успения с размахом и заботой, но здесь, в Абхазии, они с особым рвением относят к могилам дорогую мебель, раскладывают напитки для того, чтобы все приходящие могли помянуть усопших, не боясь оставить после себя пустоту. Мегрелы чувствуют себя шатко, неустроенно в Абхазии, будто всегда их дома и утварь могут отлететь, стать не их. Тебе так не казалось, но ты легко представила людей, которые могли бы подумать, что мегрельские кладбища обустроены лучше мегрельских домов. Ты же была уверена мегрелом Гией в том, что устроение кладбищ ни для кого не в тягость, да и не стал бы никто говорить: «это туда, это — сюда», жалко или не жалко. Гия пришёл к своей любимой и остался здесь на ночь. Обычно людей здесь больше, но в ту ночь был то ли праздник, то ли урожай. Когда Гия замолчал, ты поняла, что удивляло вид этого кладбища и то, что не было вокруг ни одной стены или секции забора, обвитой виноградом. До этого дня ты не могла пройти и ста метров, чтобы не запутаться в дикорастущем или культурном винограде. Во всей Абхазии не найдётся двора и даже угла, где он бы не вился. Кладбище было пусто виноградом и просто землёй. Гия объяснил и виноград, и землю — «кому будет приятно стоять у себя дома и, тем более, в квартире на земле или хотя бы траве? Мы делаем здесь дом». Ты не понимала, как тогда можно хоронить через все кладбища дороги, столы и бордюры, а Гия сказал, что вовсе не обязательно хоронить человека там, где именно под ним его дом. И, тем более, совсем не все, кто есть на кладбище, лежат по его площади. Когда хозяин дома или его сын едет в город, переезжает в другую страну, он не теряет того, что это — его дом. Дочь может переезжать к мужу, но какой отец скажет дочери, когда она вернётся, что это больше не её дом. Мегрелы здесь понимают в том, как не быть дома, и кладбища их сделаны гостеприимно — к тем, кому сделан этот дом. Ты тогда впервые порадовалась тому, что от накипи и перегрузки навигации твой телефон вчера не смог сфотографировать мерцающий вид. Не запрет негласного толка смущал тебя, ведь ты до этого не раз фотографировала памятные места. В тот момент ты почувствовала отчуждение в несбывшейся фотографии — во всех виденных тобой местах памяти, память всегда была указующей, именной и адресной. Фотографии могли бы схватить столько памятей, сколько и должно было помнить.
Гия признался, что и его любовь не находится здесь — «по правде говоря, я и сам не знаю, где она, не знаю и то, как справиться о её судьбе». Когда Гия ещё знал свой возраст с точностью двух лет, а из Батуми в Гагры ходил дизельный троллейбус, сваны сошли с гор и устремились кто куда — на Олимпиаду, землетрясение, ликвидацию, а кто и вовсе — эмиграцию. Среди сванов, следовавших по берегу, была девушка, знавшая свой возраст с погрешностью в три года, что представлялась она либо на год младше Гии, либо на два старше. Тебе, милая Даша, было холодно уже на всё тело. Хотя Гия и предложил тебе новое одеяло, оно не грело тебя, а только звенело от каждого твоего движения скрытыми механизмами в его шерсти. Возможно, и оно должно было мерцать в прошедшую ночь, но ты не могла это видеть, и хорошо, что так — свет и мигание изнутри шерсти, да ещё и покрывающей немолодого грузина — какой сон был бы у тебя от такого вида? Вот и Гия с девушкой-сваном боялись, что скажут один другому: «поругай меня, назови гадким именем, седлай во мне негодность к миру, а в мире негодность ко мне». Прожили они как брат с сестрой неделю и условились, что Гия найдёт её через 17 месяцев в деревне сванов такого-то имени. Расставшись с ней, Гия знал наизусть всё нужное, чтобы её найти, не пряча в бумаге даже номера её паспорта, если в Советском Союзе такое и было. Через неизвестно меньше 17 месяцев вся память о сванке выпала с Гии, как выпадает больная рыба на берег. Прошло не 17 месяцев, но 17 лет, Гия обошёл Сванетию через 4 экватора и полностью оглядел всех присутствующих на Сванском Соборе. Тогда и устроил он себе диван, шерсть, вазу при вине и стал ходить сюда как к себе домой и как к ней в гости. Ведь не скажут наследнику дома «это не твой дом», даже если это ещё не его дом.
Когда ты уходила, стало совсем жарко, и ты испугалась, что не успеешь на поезд Сухуми-Москва. Но тебя подобрали мегрелы, подвозившие холодильник в пожарной гирлянде, и помогли добраться до вокзала на 3 поезда раньше.
Любимая, если ты когда-то вернёшься в это мегрельское место, рассыпь свои стразы и бисер через шерсти и механические одеяла, а стеклянную розу положи на червонное окно. Нежная и добрая Даша, ты отойдёшь, а на бисер прилетит аист из разных углов проросший виноградом. Приходи туда вечером, когда и тепло, и электричество ещё не смерцало. А если будешь ночевать, накройся за три одеяла, я тебе приснюсь. И пусть это будет по счастью, а не в нашем реальном «сейчас», что напомнило нам осиротевший сон.