Три румынских этюда о восточноевропейской истории. Ваня Жигал

В ночь с 21 на 22 июня 1941 года румынский фюрер — кондукэтор Йон Антонеску, прозванный любовно в народе câinele roșu («красная собака») за свою жестокость и рыжеватый оттенок волос, — отдал знаменитый приказ: «Солдаты, приказываю вам: переходите Прут» (Ostaşi, vă ordon: treceţi Prutul). Так было положено начало «священной, антикоммунистической, справедливой и национальной войне», призванной вновь сделать Румынию великой, вернув ей Бессарабию и Северную Буковину.

Строго говоря, для восстановления румынского величия следовало бы вернуть также Южную Добруджу (Кадрилатер) и Северную Трансильванию — территории, уступленные в 1940 году Болгарии и Венгрии под германским давлением. Однако осуществить это было крайне трудно: несмотря на взаимную неприязнь, Венгрия, Румыния и Болгария оказались по одну сторону фронта, присоединившись к странам «Оси».

Днём же 21 июня 1941 года на площади перед Королевским дворцом в Бухаресте состоялся своего рода молебен за освобождение румынских земель. Это событие — с коленопреклонением и вскидыванием рук в римском салюте — запечатлел немецкий фотограф Вилли Прагер (Willy Pragher), известный своими снимками межвоенной Румынии.

Рождённый в семье инженера-химика из Бухареста и матери-немки, Прагер провёл первую часть жизни между Румынией и Германией. В 1930-е годы, стремясь избежать возможных проблем с нацистским режимом, он изменил написание своей фамилии с Prager на Pragher: имя Willy Prager уже носил известный берлинский актёр театра и кабаре еврейского происхождения, что создавало фотографу серьёзные неудобства.

Спустя три года, в 1944-м, Прагера призовут в фольксштурм. Затем последуют сибирский плен 1945–1949 годов, переезд в немецкий Фрайбург и долгая и спокойная жизнь в Германии, где фотограф проживёт до самой смерти в июне 1992 года.

Но вернёмся к фотографиям — точнее, к одной из них.

В кадре — здание университетской библиотеки, украшенное портретами Бенито Муссолини, Адольфа Гитлера, короля Михая I и Йона Антонеску; внизу, перед ними, — толпа, застывшая в римском салюте.

Снимок производит впечатление полной согласованности: жест, взгляд и власть здесь совпадают. В нём ещё нет ни войны, ни её исхода — лишь момент, в котором проступает какое-то неясное, но зловеще-возвышенное послание. И дело здесь не в том, что мы ретроспективно знаем, как всё сложилось, а в самой атмосфере снимка.

Фотография фиксирует последний момент устойчивости — если вообще уместно говорить о какой-либо устойчивости мировой истории, стремительно ускорявшейся после 1933 года. Дальнейшее развитие событий разрушит изображённую на снимке целостность.

Антонеску отдаст приказ о переходе через Прут. Через несколько лет фигуры, присутствующие в кадре, исчезнут: дуче вместе со своей любовницей Кларой Петаччи расстреляют в конце апреля 1945 года на окраине одной из ломбардских деревень, а фюрер застрелится в своём бункере неподалёку от здания рейхсканцелярии. О том, что станет к тому времени с запечатлёнными на фотографии румынскими обывателями, остаётся лишь догадываться.

Йона Антонеску, свергнутого в ходе дворцового переворота в августе 1944 года, в мае 1946-го приговорят к смерти по решению Народного трибунала в Бухаресте. Вместе с ним будут казнены Михай Антонеску (однофамилец, не родственник) — министр иностранных дел и заместитель премьер-министра, Георге Алексяну — губернатор Транснистрии, ответственный за Холокост на территории между Южным Бугом и Днестром, а также Константин Василиу — глава румынской жандармерии и заместитель министра внутренних дел.

Казнь состоится 1 июня 1946 года на экзекуционном плацу Жилавского форта (Fortul 13 Jilava). В 1907 году форт превратили в военную тюрьму; в коммунистическую эпоху здесь будут содержать политических заключённых, а в посткоммунистическое время тюрьма станет учреждением особого режима. В 2024 году UNESCO внесёт Жилавский форт вместе с ещё четырьмя бывшими коммунистическими тюрьмами Румынии в предварительный список объектов всемирного наследия — по предложению румынского Национального института наследия.

Плац, на котором произойдёт расстрел, носил название «Персиковая долина» (Valea Piersicilor) — когда-то здесь росли фруктовые деревья. В 18:06 бывший маршал Антонеску взмахом шляпы сам подаст команду к расстрелу.

После того как тела упадут на землю, дежурный врач — в белом костюме и со шляпой в руках — подойдёт проверить признаки жизни. Следующий за ним офицер произведёт контрольные выстрелы из нагана: каждый получит по одной пуле в голову, Антонеску — две. Спустя некоторое время контрольные выстрелы повторит уже солдат с карабином. В 18:15 врач вновь подойдёт к расстрелянным, чтобы официально засвидетельствовать смерть.

Подробности казни известны так хорошо потому, что её сняли на плёнку и позднее смонтировали в короткий ролик. Возможно, именно поэтому сама сцена производит настолько отталкивающе кинематографическое, почти постановочное впечатление.

Спустя десятилетия кто-то из любителей истории выложит эту запись на YouTube. Больше всего «лайков» в комментариях соберёт сообщение пользователя Alexx 23, чей аватар украшен румынским флагом поверх карты Великой Румынии: «Спи спокойно, Иоане, твой народ не умер».

Михай I, восстановивший свою королевскую власть в августе 1944 года, пробыл на престоле недолго. Впрочем, и его первое царствование в 1927–1930 годах трудно воспринимать всерьёз: тогда Михаю ещё не исполнилось и шести лет, а страной управлял регентский совет, пока его отец Кароль II, отрёкшийся от престола в 1925 году, не вернулся в Румынию и не устроил дворцовый переворот. Спустя десять лет уже самого Кароля сместил Йон Антонеску — теперь уже в результате государственного переворота. В случае межвоенной Румынии история нередко приобретает почти опереточный характер.

Да и после 1944 года власть короля оставалась весьма ограниченной. Уже в декабре 1947 года Михай будет вынужден отречься от престола и покинуть Румынию, переставшую существовать как монархия.

В 1948 году коммунистические власти Румынии лишат Михаила фон Гогенцоллерна-Зигмарингена румынского гражданства. Впервые вернуться на родину он сможет лишь в декабре 1990 года, прилетев в аэропорт Бухарест-Отопени с датским дипломатическим паспортом.

Только в 1997 году либеральный президент Эмиль Константинеску вернёт бывшему королю румынское гражданство. До 1996 года Румынией управляли бывшая коммунистическая номенклатура, не желавшая — и отчасти опасавшаяся — возвращения Михая в страну.

Михай умрёт 5 декабря 2017 года в своей швейцарской резиденции в возрасте 96 лет. В связи с этим президент Румынии Клаус Йоханнис объявит в стране трёхдневный национальный траур.

Гроб с телом бывшего короля, доставленный 13 декабря специальным бортом румынского министерства обороны из Швейцарии, на один день выставят для прощания в Зале почёта (Holul de Onoare) королевской резиденции — замка Пелеш, а затем ещё на два дня — в Тронном зале Королевского дворца в Бухаресте. Оттуда траурная процессия направится к монастырю Куртя-де-Арджеш, где находится королевская усыпальница.

Трансляция церемонии прощания и похорон соберёт сотни тысяч зрителей, а десятки тысяч человек придут проститься лично.

Дору Поп — известный румынский интеллектуал и профессор факультета театра и телевидения университета Бабеш-Бойяи — в своей колонке в газете Adevărul, посвящённой похоронам Михая I, увидел в них проявление особого качества румынского общества — способности мыслить исключительно задним числом. «Господи, дай мне задний ум румына», — иронически формулирует Поп этот принцип национального самосознания. По его мнению, румыны обнаружили в себе любовь к монархии лишь после десятилетий, на протяжении которых бывшего короля игнорировали, маргинализировали и фактически вытесняли из общественной памяти.

Для Попа похороны Михая, превратившиеся, по его выражению, в «жуткое медиа-зрелище» с бесконечным «перетаскиванием гроба с места на место», становятся примером румынского ретроспективного сознания — привычки сожалеть о произошедшем лишь тогда, когда изменить уже ничего нельзя. «Мы жалеем о вещах, которые уже невозможно изменить, и понимаем, что следовало сделать, только тогда, когда уже слишком поздно», — пишет Поп, связывая этот культ запоздалого раскаяния с более широким румынским опытом XX века: от участия в войне на стороне Гитлера до позднего свержения Чаушеску, избрания его бывшего соратника Йона Илиеску, последующего разочарования в собственном выборе, а потом все же и возвращения Илиеску к власти.

Румыны — не единственные счастливые обладатели ретроспективного мышления. Эту черту можно обнаружить и у других восточноевропейских и балканских народов. Запоздалых сожалений и неспособности принимать правильные решения в нужный момент у них тоже было в избытке: история этих регионов вообще плохо располагает к политической предусмотрительности. Слишком многое здесь осознавалось лишь post factum — после проигранных войн, смены режимов, утраченных территорий и очередной исторической катастрофы.

В зоне Синистра, где-то в Северо-Восточных Карпатах, всем заправляли горные стрелки под командованием полковника Пую Боркана, а после его смерти руководить зоной прислали женщину — Изольду Мавродин, или попросту Коку. Народ в зоне Синистра жил смуглый, а то и вовсе цыганистый; блондины встречались редко, рыжих же не было совсем, и все носили на груди жестяные медальоны. В ходу здесь были румынский, украинский, венгерский и немецкий языки, а излюбленным напитком местных считался денатурат, процеженный через хлебную мякоть, пористые грибы или размятую чернику. Если ничего подобного под рукой не оказывалось, годилась портянка. Или просто горсть земли. Употребление денатурата, впрочем, не спасало от страшной лихорадки, каждую зиму посещавшей зону Синистра и называвшейся здесь почему-то тунгусским насморком.

Приехав в зону Синистра, N, казалось, застрял там навсегда: документы его были утеряны, и ещё не умерший полковник Пую Боркан дал ему новое имя — Андрей Бодор, повесив ему на шею соответствующий жетон. После этого Андрей был назначен начальником заготконторы по сбору лесных фруктов для кормления медведей, живших в заповеднике внутри района.

Со временем Андрей стал доверенным лицом горных стрелков во главе с Изольдой Мавродин. Позже он это доверие утратил, и сумел уехать. Спустя годы Андрей вернулся в Синистру, чтобы отдать долг в восемьдесят долларов Габриэлю Дунке — тридцатисемилетнему карлику, изготовлявшему окна для местной тюрьмы. Однако Дунке он уже не застал. Зато, нарушив правила пребывания в режимной зоне, Андрей был навсегда изгнан из Синистры — что, впрочем, не вызвало у него особого огорчения.

Сев на вездеход, Андрей окинул взглядом пейзаж, открывавшийся с перевала Баба-Ротунда, и закончил свою историю следующими словами: «Серебряная лента моей лыжни по-прежнему плавным изгибом бежала через поляны к подземным ручьям Колинды. Напоследок я ощутил в груди приятное тепло: всё-таки не совсем бесследно провёл я время в этом краю».

Не вдаваясь особенно в подробности, примерно так можно пересказать небольшой роман Адама Бодора «Зона Синистра», опубликованный в 1992 году. Бодоровская Синистра накладывается на реальный Марамуреш — высокогорный и труднодоступный уголок Карпат на стыке Румынии, Венгрии и Украины, место, где центральноевропейское многообразие, давно уже ставшее фактом истории, всё ещё сохраняется: здесь живут и как-то уживаются румыны, венгры, русины, украинцы и цыгане.

Не совсем Замок, но и не совсем Макондо, бодоровская «зона Синистра» — литературный памятник Румынии времён Чаушеску, политическому режиму, перемалывавшему всех жителей страны, но особенно беспощадному к национальным меньшинствам, поскольку Румыния была занята строительством национал-коммунизма. Старообрядцев-липован власти ассимилировали, венгров ограничивали в правах и насильственно переселяли, а евреев и немцев попросту продавали Израилю и ФРГ — в обмен на твёрдую валюту, кредиты и технологии.

Бодор знал, о чём писал. Трансильванский венгр родом из Клужа — города, который для венгров по-прежнему остаётся Коложваром, — он провёл несколько лет в тюрьме в 1950-е годы, а в 1982 году покинул Румынию и перебрался в Будапешт. Туда же в 1994 году уехала и другая трансильванская венгерка — поэтка и эссеистка Жофия Балла.

Из бесед Баллы с Бодором, состоявшихся в конце 1990-х годов, и появилась книга «Запах тюрьмы» (2001), в которой писатель рассказывает о своей жизни, румынской коммунистической диктатуре и годах, проведённых в тюрьме. Эта история одновременно любопытна, трагикомична и показательна для судьбы всего региона после того, как его накрыл «железный занавес». В ней присутствует многое из того, чем станет восточноевропейский XX век — точнее, его вторая половина: смесь фарса, насилия, политической наивности и вполне реального государственного террора.

Родившийся в 1936 году Адам Бодор учился в Реформатском колледже в Клуже — одном из старейших учебных заведений Трансильвании. В шестнадцать лет он стал одним из основателей Нелегальной антикоммунистической организации (IKESZ), планировавшей свергнуть коммунистический режим и провозгласить автономию Трансильвании. В будущем правительстве автономной Трансильвании Бодор отводил себе должность министра иностранных дел — главным образом потому, что связывал её с путешествиями, светскими приёмами и любовными интрижками.

Вооружённые штыком и малокалиберным револьвером с шестью патронами, члены IKESZ среди прочего намеревались подорвать высоковольтные линии электропередачи под Клужем. В поисках нитроглицерина они пробрались в химический кабинет колледжа, однако ничего подходящего там не нашли. Зато обнаружили серную кислоту, которой облили бюст Ленина перед главным входом.

Несмотря на усилия Секуритате, расследовавшей эту идеологическую диверсию, организация раскрыта не была. Более того, её деятельность продолжилась. В частности, подростки обсуждали возможность убивать местных коммунистических активистов при помощи ледяных игл из змеиного яда, выпущенных через духовую трубку: такие иглы, как им казалось, не оставляли бы следов. Однако реализовать этот план не удалось. Возле источника святого Иона на окраине клужского района Мэнэштур, где, по слухам, водилось множество змей, участники IKESZ так и не встретили ни одной.

Пожалуй, самой успешной диверсией организации стала акция против местного коммуниста — товарища Баркаша, которому во время танцевального вечера в колледже вылили в карман пальто банку горчицы. Единственной же по-настоящему успешной акцией IKESZ оказалось разбрасывание по городу листовок к празднованию 1 мая 1952 года. Листовки с призывом восстать против тирании «красных собак» — уже в заключении из-за этой фразы Бодора и его товарищей прозовут «красными псарями» — были разбросаны с небольшим опозданием: их печать при помощи детской типографии на четвертушках листов А4 заняла больше времени, чем ожидалось. Когда бумага закончилась, в ход пошла туалетная.

Группа Бодора разбрасывала листовки в районе Григореску — большом квартале вилл между рекой Сомеш и лесом Хойя. Как один из лидеров организации, Бодор выбрал для операции одно из самых приятных мест для прогулок в Клуже. Именно здесь подростки заметили чёрную «Татру» местной Секуритате. К счастью, к этому моменту большую часть листовок уже удалось распространить, а оставшуюся пачку — незаметно выбросить.

Капитан Груйя, руководивший патрулём той ночью, остановил подозрительных подростков для допроса и обыска. Ребята объяснили, что ходили петь серенады своим девушкам, а в пустом рюкзаке у них лежала еда. Когда же их спросили, где музыкальные инструменты, кто-то ответил, что для серенад они нанимали цыганских скрипачей, которые после выступления ушли своей дорогой. Так или иначе, данные подростков переписали, но самих их отпустили.

Разгром организации начался несколькими месяцами позже — в августе 1952 года, когда отец одного из участников обнаружил в подвале своего дома подростков, печатавших листовки к предстоящему празднованию 23 августа — Дня освобождения Румынии от фашизма. На экстренно созванном семейном совете было решено обратиться за помощью к дальнему родственнику, работавшему в системе МВД. Родственник поблагодарил за доверие — и сдал всех в Секуритате.

Бодора арестовали спустя несколько дней, когда он вернулся из гор, где отдыхал в то время. За раскрытие антикоммунистической организации капитану Груйе присвоили звание майора. Сам Бодор провёл в тюрьме два года, за которые вырос на одиннадцать сантиметров — с 1,68 до 1,79 метра. Этот рост, как он позже замечал, сохранился у него на всю жизнь. Уже на свободе Бодор периодически сталкивался на улицах Клужа с майором Груйей, который приветливо улыбался ему и иронично называл «щенком со штыком».

Возможно, именно поэтому мир бодоровской Синистры производит столь странное впечатление: в нём государственный ужас почти никогда не отделим от фарса. Люди обливают бюст Ленина серной кислотой, печатают революционные листовки при помощи детской типографии и на туалетной бумаге, мечтают об автономии Трансильвании и одновременно бесследно исчезают в тюрьмах и режимных зонах. «Зона Синистра» выросла из этой смеси абсурда, страха и памяти — из восточноевропейского XX века, в котором комическое почти всегда оказывалось одной из форм трагического.

III

Шесть или семь лет назад этику коммуникации в университете Клужа, где я изучал философию, преподавал мне NN — румынский венгр родом из Тыргу-Муреша, или Марошвашархея, столицы существовавшей в 1952–1968 годах Венгерской автономной области. В 1968 году, когда NN было восемь лет, область ликвидировали: её территорию включили в состав жудецов Муреш, Харгита и Ковасна. Венгры там до сих пор составляют значительную часть населения и продолжают вызывать недоверие румынских властей — уже посткоммунистических.

С NN мы сдружились, в том числе обсуждая сложное прошлое региона. Тогда он и рассказал мне немного о своей семье.

Фамилия NN, по его словам, не была типично венгерской и происходила из Закарпатья — или Карпатальи, если пользоваться венгерским названием региона. Учитывая, что со времён Иштвана Святого и его сына Эмерика в XI веке и вплоть до середины XX столетия эти земли в той или иной форме принадлежали Венгрии, подобное объяснение показалось мне довольно лаконичной попыткой не затрагивать тему «трианонской травмы». Тем не менее, предки NN были трансильванскими венграми — секеями, особой венгерской этнографической группой, населявшей восточную Трансильванию как минимум с XII века и долгое время пользовавшейся в Венгерском королевстве широкой автономией. Когда по решению Второго Венского арбитража от 30 августа 1940 года, навязанного Германией и Италией, Румыния передала Венгрии Северную Трансильванию, дед NN встречал венгерские войска как освободителей — и в этом не было ничего удивительного: межвоенное Королевство Румыния венгров не жаловало.

Жена профессора происходила из чангошей — субэтнической группы венгров, рассеянной по Восточной Молдове; само слово csángó при этом является этнофолизмом и примерно переводится как «скиталец» или «бродяга». С матерью жены — рождённой ещё в Первой Чехословакии и прожившей большую часть жизни в Австрии — профессору приходилось говорить по-немецки. Родной же брат NN жил в Венгрии и жаловался, что там его всё равно не считают «настоящим» венгром из-за румынского происхождения. Возможно, именно поэтому он и поддерживал венгерских ультраправых, компенсируя тем самым ощущение недостаточной принадлежности к венгерскому миру.

В марте 1990 года NN находился на площади в Тыргу-Муреше, где вскоре после падения режима Чаушеску вспыхнули столкновения между румынами и венграми. Нападения на штаб-квартиру Демократического союза венгров Румынии, слухи о колоннах румынских крестьян из соседних деревень, якобы направлявшихся в город «защищать румынство», бездействие полиции и армии — всё это быстро превратило центр города в пространство коллективной истерии и насилия. В столкновениях погибли пять человек, около трёхсот получили ранения.

Для академического философа, занимающегося этикой и коммуникацией, вопрос о том, отрывать ли палку от скамейки, чтобы защищаться, обычно существует лишь в виде абстрактного мысленного эксперимента. Однако на площади в Тыргу-Муреше весной 1990 года подобные вопросы внезапно переставали быть теоретическими.

Какой ответ на этот вопрос дал себе NN, я деликатно уточнять не стал.

Знаю лишь, что в 1990-е годы, участвуя в организации фестиваля короткометражного кино, NN столкнулся с критикой за попытку превратить его в пространство межкультурного диалога, открытое для других культур.

Во всей этой прерывистой семейной и личной истории NN меня прельщает не столько сама пёстрость восточноевропейской жизни, сколько то, что условно можно назвать «историко-культурным сознанием восточноевропейца» — особое ощущение мира, в котором история никогда не остаётся в прошлом и продолжает присутствовать в языке, семейной памяти, названиях городов и фамилиях. Для человека из Восточной Европы, особенно в XX веке, принадлежность почти всегда оказывается чем-то не вполне устойчивым: границы меняются быстрее, чем люди успевают к ним привыкнуть, государства исчезают, режимы рушатся, а идентичность превращается в предмет постоянного объяснения — окружающим и самому себе.

Возможно, именно поэтому восточноевропеец так редко воспринимает историю как нечто завершённое. Она слишком долго вторгалась здесь в частную жизнь — через депортации, войны, смену языков, паспортов и политических режимов, — чтобы окончательно превратиться в школьный предмет или музейную экспозицию. Восточноевропейское сознание — это сознание человека, которого история раз за разом выбрасывает из собственной биографии — словно шар из бильярдной лузы согласно известному изречению — и потому обречённого внимательно следить за всеми её перипетиями.

О том, как устроено подобное сознание — пусть и с заметным балканским смещением, — хорошо говорит фильм Милы Турайлич «Другая сторона всего» (Druga strana svega, 2017). Я смотрел его в клужском кинотеатре «Виктория»: бесплатный показ собрал полный зал, преимущественно людей в возрасте, и потому особенно интересно было наблюдать за реакцией зрителей, узнававших что-то своё в югославской истории.

Семья интеллигентов Турайличей жила в одной белградской квартире с начала 1920-х годов, однако в 1949 году её «уплотнили», превратив в коммунальную и разделив надвое. На фоне запертой более семидесяти лет двери режиссёрка ведёт разговор со своей матерью Србиянкой Турайлич — профессором математики и заметной общественной фигурой в Сербии — об истории семьи и одновременно об истории Югославии и Сербии.

Перебирая семейные вещи — документы на квартиру времён Королевства сербов, хорватов и словенцев, дедовский портсигар, медальон с фотографией бабушки, снимок, запечатлевший провозглашение КСХС в декабре 1918 года, — Србиянка Турайлич походя замечает, что спокойно жить в этой стране можно лишь в том случае, если не слишком интересоваться её историей.

Утверждение это кажется довольно забавным, учитывая, что Србиянка Турайлич как раз занята тем, что бесконечно копается в этой истории. Вытеснение как механизм защиты от травмы — к слову, концепция, сформулированная выходцем из Восточной Европы, — на балканских и восточноевропейских землях нередко идёт рука об руку с почти садомазохистским припоминанием и бесконечным проговариванием всего того, что здесь происходило.

В этической перспективе подобное проговаривание, безусловно, необходимо. А вот помогает ли оно жить — вопрос уже куда менее очевидный.

Анджей Стасюк — поляк с лемковскими корнями, хорошо знающий, что такое операция «Висла», во время которой весной и летом 1947 года непольское население юго-востока Польши насильственно переселяли на север и запад страны, — как-то заметил, что география лучше истории. История связана со временем, а время интересует лишь тех, кто всё ещё надеется что-то изменить — то есть неисправимых идиотов. География же оперирует пространством, а значит, по крайней мере, всегда остаётся возможность куда-нибудь убежать.

Удобнее всего, конечно, было бы занять чорановскую позицию и наблюдать, как мы, «безропотные больные, будем до скончания веков культивировать свое любопытство в ожидании предопределенной, ужасной и пустой развязки». Но Чоран был ещё тем провокатором — не говоря уже о том, что и сам являлся носителем того самоговосточноевропейского историко-культурного сознания.