За-оборот

Ловческое

Сказал «камень», рассыпался камень, сказал «память», камень собрался вновь. Сказал т-ч-к, т-ч-к, камень собрался вновь. 

Камни в подоле, каждый знается по имени, и каждый – краеугол – выкладывать в округ, в округ босою ногой ступать, Убаюкав Бдение, заострило Зрение, отвратилось То, по Следу бредя, сó Дна всколыхнувшись, вздулись Якоря, подчинить, подчинить, –ся. Язык раздвоен и говорит снизу вверх, в закланном теснится воздух, он веет, ваяет и присоединяет к себе. Шипение. Вливается молоко, вкус его терпок, отныне зовёшься ты Птицелов, отныне осока ресницы твои, режь, рожь – в волосах, о, то его, то его – кого вскормили змеи, тому не страшен нож. В беззеркальных отражениях брезжат лучи, и камни молят о Соединении, выйти из, за себя, выучить и каждый луч – по долготе, по яркости.

«Птица», – сказал, – улетела, на ветку слегла, «спой», – замолчала, «замолчи» – стала петь. Разбилось яйцо, я «память» сказал, но оно не сошлось, не сложилось.

Тело тянет к земле, оно тоже камень и тоже молит о луче, Двоехвост распятый, направó пойдёшь – зеркала сольются, явят обелённый, всполённый Язык, Налевó дорога – Мысль-Тризуб-Острога, наконечник кос. Под ногами расступаются плиты, в отличие от камней им не хватает равновесия, оборачивается, чтобы придержать дверь, не зная, что так здесь и теряют – оборачиваясь. 

Братья мои, держите ответ за Сестёр.

Сёстры ногти состригали, шли на убыль Луны. Где ты, где ты, Птицелов? – спрашивали птицы, изо ртов – слюна. Размывало, тлело. Где ты, Птицелов? – над главой летело, Птицелов бежал. Солнце заходило, близилась Луна, в лунном свете пенилась, дыбилась слюна. К воде, к воде, к остаткам солнца, к воде, к воде, что принимает камни во себя – лучится. Соединение: лучи, и камни, и вода, но опоздал – вокруг луна, и близок час собаки. О нас пропой, наш милый Птицелов, о нас теперь твоё стихосложенье, язык твой птичий тоже наш теперь, – и плакал Птицелов, и с ним и камни, и каменья в водах, на земле.

Края раскрошились, истёрся поток потомокпотомокпотом ок потомопотомопоттттомммоо, и сказал т-ч-к, и сказал, и назвал, и сказал, и сказал, но всё трещины шли, заминались.

Слезами он слюну с себя стирал, слезами орошал он поле, смеялись там кусты и овивали ноги: Луна луной, но чтобы Птицы диктовали Птицеловам? Такого не было года, да что года – да никогда. И слёзы мирно оборачивались миррой, а после вовсе прекращали течь. Смотрел он на Луну с оскалом, в оскале Соединения тая. Из смеха зачинался луч, и каждый – выучен, и каждый – во раструбе явлен. Потерян сон, а может, воплощён, иначе – двери? – хватит, может быть, стучать? Иначе – синий и красный – хватит, может быть, мигать? Иначе – хватит, может быть, кричать? Вовнутрь, изгибаясь по спирали. Руку поднять, гора проснулась, голову ниже, и вспылена земля.

Наш, да, он вынес. Он несёт.

Идёт тропою той же, навстречу ангел: здравствуй! Закрыл глаза, открыл глаза, но ангел всё же: здравствуй! Кивнул, вдвоём пошли, делясь, дивясь друг другу, озираясь. Пол расчерчён, и по нему ступать, что в крестики и нолики на выбыванье – ангел шагнул, шагнул и Птицелов, и что-то сдёрнулось и задрожало – свет. Со-единенье. В работу механизм пришёл, Прилив – Прощения просить, Отлив – на Отмели окститься, из двенадцати один, чей лик ты в памяти лелеешь, и тридцать – острое число, число, что угол, двусостав, ещё не раз ты голову уронишь, ещё не раз сожмёшь кулак, ещё не раз и задрожит, и сдёрнет, но внемли, внемли полевым кустам. В груди рычание зовёт, и поступь – как в пружине, негромок ритма перестук, и переливы тихи. 

Шаг, шаг, и вот уже стоят у огражденья: к-ч-т, к-ч-т, к-ч-т, к-ч-т, но всё не собирается разбитое яйцо. У обочины голубь, я нем, скажи: удержал, скажи: застыло, сказал, но гнётся горизонт, размыты линии глазницы. Я сложил? Сокрыто, скомкано, залито. Так – сложил?

Созвездия царапаются и достаются из себя – потрогать каждую звезду руками, надавить, и нить, запутанную, чуть ослабить, пускай свернётся в безузорье, пускай взметнётся и бессильно упадёт. От нижних самых звёзд, рассыпанных впятую, всё выше, к округленью и выпряжной оси, и разведённым полосам, опять к оси, чуть меньшей, и наконец – в волнующий венец.

Слово Часовщику

Вечноожидающий, дни дробящий, относительно самого себя другой, относительно других ещё более, голова всегда – почти – опущена, голос всегда – почти – тих, слова редкоразборчивы. Заискивает то, что за-.

И упирается в речь. Предложения обрывочны, разговариваешь сплошь выдохами, задыхаешься без спешки, в недвижимости, изворачиваешься, пытаешься преодолеть немоту, но погружаешься всё глубже. Толщи над тобою, толщи под тобою, жмут. Придерживаешь руками, но они просачиваются и стекают, каплет с локтей, и округ – снова, пятна тем расхожее по сторонам, чем средоточенее в центре. И рад этому Часовщик: ждёт он приближения Неизбежного, как ждёт прозрения внезапно ослепший, и ищет знаки, и находит их. Знаки – вот с кем идёт его разговор, увидеть как поприветствовать и проститься, увидеть как снять вопрос. Он спрашивал, например: Отчего во мне такое молчание? И знак отвечал вопросом на вопрос: Не помнишь?

Мой милый брат, когда я увидел тебя за дверью, я подумал, что ты пришёл просить у меня масла, и для масла же был нож, который ты держал. Когда мне пришлось загораживать тебе проход, я подумал, что безумие охватило твой разум. Когда ты поднял нож, я подумал, что не безумие это, а бес. И лишь когда я увидел тебя уже там, у столба, я понял, что и душа твоя при тебе, и рассудок. Ты просто хотел этого. Только – чем провинился я?

В нелинейности расступается время, он ходит по округу капель, поднимает голову – толща, такая же, та же, и продолжается путь. Вороньим пером выведены стрелки циферблата, иносказует полдень, бьёт в набат, и числа в наложении двоят. Воспоминание второе.

Когда объявили: Встать, и все встали, и ты вместе со всеми, я увидел, как дрожат твои колени. Блестели твои глаза. И всё же голову ты держал прямо, не отворачиваясь и не скрывая округлой метки на лбу. Меченный охотник. Мишень. Я пытался убедить их смягчить наказание, но они отвечали, что воля моя на всё, кроме этого, и что поднявший руку на Священного Оленя становится убойным. Мы кровь от крови, – говорил я. Тем более страшная участь его ждёт, – отвечали они. Разгорались ритуальные костры, затачивались наконечники стрел и копий – тем более страшная участь его ждёт.

Иные вариации. Иные отражения. Он искал их в разных пространствах и временах, но в каждом из них непременно раздавался стук в дверь, который будил его, и петля коренилась. Значит, повинность была и на нём. Из толщ выглядывали лики, собираясь всепроглядностью, и он пытался распасться и ответить на каждый взгляд, рассмотреть в ответ. Сохранять дистанцию, не подавать вида, что занятно чересчур, глаза самые разные: мутные, раскосые, стыдливые и приветливые. И не то что не убежишь, просто не убегаешь. Если обратиться, притворяются, что не знают, и уверенно. 

Тело не тело, но плоть, присталью расчленяема, начал с костяшек, январь, февраль, март, медленно спустился до локтевого сгиба, вздрогнула, шея, ключицы, ещё раз, левая и правая груди, нижняя часть живота. То было, и то же ты представлял. В этом, нашем, отражении она не была твоей возлюбленной, но ты любил её. И никогда, никому об этом не говорил. Она являлась нам духом, полуосязаемая, легковесная, и голос её звучал капелью. Выбор пал на меня по сходству, так казалось, а как было на самом деле я не знал, спрашивал, но получал уклончивые ответы – духи последнее, что прямы.

Высота частот подстраивает, какой текст не возьми, священнопишет: во имя. Скручивание, переступание, и вот уже эйдос разрывается, теряет видимость – ты в предощущении: предваряем, предварим, стрелки спешат, но это нарочно: перевёл их. На циферблат ссыпается пыльца, энергия нестабильна и скачет, в домах то и дело отключается свет, но Часовщика это не заботит, его дом – пещера, и её освещает костёр, и тени пляшут на стенах, и напоминают о том, что всё уже произошло.

Лишить                                                                                     Лишить-ся

Лишить

Проливается гневом – кивок, колени перестают трястись, приходят в движение волею, на волю приходится страх. Стылость. Нож теперь в других, моих, руках, объятия разомкнуты, поцелуй ложится на щеку – нежеланный, размякший.

Лики зовут, мелькают ею – это у неё мутные глаза, это её глаза раскосы, это она приветствует его и его же стыдится. Он начинает путаться: кто перед ним, настораживаться: чего требует.

Вспо-ми-на-ние. В эту ночь женщинам полагалось облачаться в откровенные наряды и танцевать. Я просил остановить их, но мне отвечали, что воля моя на всё, кроме этого. Двигались ли колени твои волею моею? Она тоже была там, не могла не быть, на лбу серебряная повязь, спускается до плеч. Лунный алтарь, и на него она всходит босиком, полупрозрачное платье почти не прикрывает. Покачивание бедра – запинка, отклонение головы – надсадная отдышка, головы поворот – ветвь ударяет плечо, поворот плавный, удар в чаду погони хлёсток.

Иные вариации. Иные отражения. Ты просто хотел этого, дрожат колени, апрель, май, июнь, её алтарь – солярный, в ушах крупные серьги, покачивание головы – и оступ в яму, отклонение бедра – поскальзывание на отсырелой земле.

Почему вы не радостны? Потому что я не хочу становится таким же, как он.

И потому что мы братья. Продолжать искать, пока толща не сойдётся с толщей, пока костёр горит, а тени пляшут. И останавливаться на полуслове, и договаривать в себя, и путаться в порожнем.

Желание и вина, где желание побеждает, выбери она тебя, празднества бы не состоялось – я не решился бы бороться за неё. У старшего выступает кровь на ладонях, у среднего – пот на лбу, грести, грести. Ей нравится. Множатся жертвенные маски, у младшего – слеза, поступательно оборачивается вкруг. Удар по гонгу.

Не успелось.

Лишить-ся

Старший отчаян, средний озлоблен, а младший – испуг, он обнаружил прореху: что. Лики взглянули на него любовно, едва не потянулись, но – едва.

Ночь прошла без пробуждений. Никакого стука в дверь. У меня не было масла, а у тебя не оказалось ножа. Утром я задыхался: что. Послеохотничье? Что с моим братом? – спросил я, и мне ответили, что он ещё не вставал.

Хоровод теней развернулся. И безмолвие отступило, он почувствовал, как внутри разрывается нить, за которую он был, вдоль позвоночника, подвзян, как першащее односложное разворачивается и разрастается замысловато-узорчатым; он сможет поговорить с кем-то, помимо знаков, сможет наконец выйти из, за себя и сказать, полноценно, не пытаясь, именно то, что хочет и так, как.

Когда ты проснулся, я впервые за долгое время заметил дружелюбие на твоём лице, обычно ты был отстранён, я редко удостаивался даже приветствия. Если это план, то нужно не подавать вида, вести себя непринуждённо, так, будто не ожидаешь, а потом пробуждаться от этой реальности, в которой – снова – не удалось ничего изменить. Дни текли, и текли спокойно, временные пласты связаны друг с другом, а значит, мне удалось найти.

Из прорехи начало течь, то были уже не капли, а значит, костру скоро угасать, толщам сливаться, а ему – возвращаться домой. Он состарился здесь, и теперь ему уходить в свою юность, где он не беглец, но – король? Изотрутся циферблаты, осыплются вороньи перья в запустенье, и ему ещё раз предстоит увидеть свои первые морщины и раннюю проседь, идущую с виска. Что было там, в этом отражении, иным?

Это была наша совместная охота, и я постоянно оглядывался: сейчас? Или, может быть, вот сейчас? Но стрелы ты берёг для дичи. Ты простил меня? Ты приподнялся на локтях и спросил в ответ: За что? За неё. За кого – неё? 

И ему стало ясно, почему лики смотрели на него именно так.

Звездовое

Когда я учился ходить, дорогая, ты – уже бег, уже плеск, когда я учился считать, дорогая, ты – уже (д)лань, уже свист, когда я учился летать, дорогая, когда я звёзды учил – ты уже, дорогая, я ещё, дорогая, только всегда говорил.

Левиафан изгибается, в ухо прогоркло шипит: Теперь, он лежит, распластан, по телу дрожь – Теперь, шарит руками вблизи, нащупать бы, Говори, всё, что взбредёт, говори, и Звездочёт начинает: бело, лошадь, война, лоск и заминка, и цифра шестьсот, шерсть и шёлк, невозможно, страна, персонаж и персона, два «а», верблюжонок, касатка, игла, расчесать, и омут, и лист, и слюна, словом, сила.

Бело, равняются по росту, рост его высок, но он не первый, на первом месте тот, кто мил ей, – фейерверк. Каждый каждым и упорядочивается, позови меня, вызови! – такая тишина, что разборчив мышиный скрежет, давит сам на себя, наматывает круги, может, заглянут? Звать не решается, сидит и гадает почему вот это с тем сочетается. Потерян, половинчат и до звёзд охоч, раздаётся смех – сжимается.

Остролист, острослов, невод рвётся – на землю улов, по плотине мерят плоты, по плотам – вымеряется плотник.

В один из скучных вечеров он выдумал: лошадь, а потом, не удовольствовавшись: Левиафан. И замутило с тех пор, разострилось с тех пор, стал наощупь слагать: перекрестит ладони, пальцы выпрямит – орлу взметаться, разведёт их, указательные отогнёт – олени, стаду выпасаться, рога загнутся – волкам на охоту идти, о войне трубить, воем. И плевали в глаза ему, и целовали его глазницы, но не сходила пелена, и вот уже сам – смех: «Так мне ещё виднее». Метался свет, пока смеялось, мигали лампы, фонари, когда стихал – всё гасло, возвращалось на круги своя. И Звездочёта, между тем, взаимностью любили звёзды, во сне они водили хоровод, во сне он их крестил, венчал, и те в зрачки вставали парами – так зачинался звёздный взгляд, которому весь лоск был напоказ, а не-лоск – убран.

Влечение ручьёв, склонённая трава, бриз, а под бризом – глубина и буйство, пузырчатая сводка и рамы тихий скрип – скрижали. Слышишь? Царь-Олень идёт.

Заминка.

Из снов он выходил с тяжёлой головой, и не хотелось выхода. Великий Судья ударял: решено, изрешечено, вторая возлюбленная, не Та, но тоже, спрашивала: «Жить? Со мной?» И так шестьсот, а потом шестьсот – вымороченно, шаг за шагом, мысль за мыслью, что закупорена, что скована в себе, сосёт желудок, во сне – опять Левиафана лапы, ограда из бумажных балок, как будто бы он их не сожжёт. Пред ним он масса, жалок и молим: Не надо, но истерзают плотью плоть, он отстраним, но отстраняться внегде, во теле где-то слышен крик, но в горле сухо, всё так же сухо и потом: язык поломан, перебит, что птица, на нём теперь хрипеть, на нём теперь теряться впору – война, нет, было, шерсть. И ощущенье немоты, «а»-«а», нет, только будет, шерсть и шёлк. Да, шерсть, собакой пахнет, накидывается так же псом, укрыться, но укрыться внегде, всюду, всюду твердь. И разрывается разрывом.

А звёзды, между тем, любили, и утешали, как утешила Ловца трава, хрипы в мелодии сливались, и быт стремился в забытье. Лавировать через тела, тут отступ-оступ, приступ тут, прикосновенье плавит, то мишень. Уже встречалась, дальше. Дальше шёлк, что так же отдаёт собакой, не верится, не верить – всё туман, где только площадь видно, да и – через столетия, через стада, он указательные отогнул, площадь в мехах, площадь во мхах, Левиафан перебивает.

Животные бредут к Одному, поют Одному и перепевают себя же, заворачивать у обрывов, внизу которых – волна, внизу которых – судьба.

Пе-ре-би-ва-ет. Лжеуст из глубин, чьи песни обморочны, корневисты, будто сняли ветхую кору, обуглили её и ей же начертили крестовину, и по спине озноб сбегает. Невыносимо стыдно стало. И за него, за них, и за себя. Развернуться, сказать: «Я не знаю», но это не так, во тьме отчётливее, ярче, я проклят, сам и выбирал, петлею тяжесть виснет, из нежелания открыть глаза и правды, где граница, на каком из берегов, и между берегами – заводь, в которой черти – что – ? 

Как обращаться к тебе? И с тобою? Всё невпопад, невозможно, сказал, и молчание встретил, и сказал, и назвал, и сказал, и сказал. Разряжен воздух, разбреживаются, что облатка, облака, Звездочёт на носу и делится с двурогою главою: Ушло. И вместо – невместимость. Ни швов золотых, и ни нив. Фейерверки сплошные. Разискрывают зренье мне. Оно фасеточно дробится, сталось – стрекоза.

Корабль перебирает волнами, и волны заливают край. По протоптанному ступать, где на тропах – следы, где на тропах – обломки, и нет крови, лишь проточна вода.

В стране иначе. В стране, где в следах и обломках. В стране перебивчатый звон. В стране между толп, между гурьб, между стрельбищ. «Я не знаю», но когда-то я знал. Землится под ногтями и шов незолотой. Персонаж: услужив с теми, кто над, с не-над грубоват, душа – половинчатый сгусток. Персону (ядро) не узнать. Подзатёртые кости, заношены кожа и зуб.

Звездочёт в воде по колено, чувствует Левиафана приход. Повторяй, говорит, что осталось. А, а, говорит Звезочёт, и вода прибавляет, Повторяй, изгибистый шёпот звучит, верблюжонок, известия рокот и рока, заливает через рога головы на носу, проломиста грудина, паутиною её залатать, вшить созвездия. Повторяй, и силится не думать, не то что уст не раскрывать, вода не прибавляет и не у-, он говорит со свистом: бело, вода расплёскивает вне. Подгибаются колени,
теперь уже по пояс залит, и молнии – перед собой, киты, что созваны, плывут под кораблём, касатк-к-к, ветер обрывает, посланник звёзд и несогласье, война, киты отступают, погружаются вглубь, Повторяй, Повторяй, Повторяй, съеден рыбий хвост, касатка,

теперь уже по грудь, из пробоины вымывается вязь, теперь только нечленораздельность и стон, когтямиполосуетигларасчесать прибавляет прибавляет аа 

Опавшие оборванные листья на алтарь, нераспустившийся бутон в тени узор преобразует.

Омут и лист, и слюна. И тут произносит: 

Центавр.

Слово Шелкопряду

Выпростан в пространстве световом, с полисекунды скоростью разрастается мысленный дёрн. Импульсами исходит связанность измерений: в Старом городе празднуется день святой, шелкопряды интервалами плетут полотна-голоса. Запутаны связки нитями, переплетены в полях – электромагнитных, ржаных, и слагаются первые крики, и отступает перед беззащитностью смерть.

Её полотно, с продолговатым «р», до архаичности правильное, было излюбленным его, вместе они дрожали от слова: Свальбард, вместе множили световые пятна ламп,

синицы жгли моря. Рычала, переполненная яростью – небывшее гложило её, всё забрал, себя у себя, и сделал же, закалил – Со зда тель, но приходит время переигрывать. Брать дерзостью, отчаянностью помыслов, кроны вьются вензелями, и с корнями вырывается – потоком – пройти по тропе, по которой бежал когда-то, указуемый фонарными линиями, неоновыми вывесками и освещенными снегами, бугры откосные, оранжевые колонны напоминает о сестре: Пойдём… В зазрение, где частицы — и те распадаются под весом страха и вины, она ввела меня в Новую Землю Ужаса, и там я повстречала тебя, но пора переигрывать, переставлять к кону кон: белый конь в яблоко яблоком хрустит – ты накормил, а он всё равно сбегает, тоскует по воле, мы несхожи, я хочу в волею твою, твоею. Координаты сбивчивы,

дорога продолжается, даже если перестать идти, и ведёт к заосязанию – прикасаться к откушенному, неровно-му. Был ли этот конь мной? Той, что удалось. Сбежать по фонарной линии.

В праздник в Старом городе переступают через папоротника цветы, брызжут друг на друга росой или вспивают её. Шелкопряды смачивают горло только росой и дождевыми каплями, едят только нектар. Переступают через папоротника цветы и меряются в дальности бросания коряг. Ему интереснее рассматривать шпили и встроенность их в небеса, он мечтает о том, как вытканное им повесят на один из, и некому будет срывать, распускать. 

Её будет  не отнять.

Случай рождает судьбу. Перечёркнуты страницы: «При свете бедра», «И вдруг как будто тело дым», «Сколько же здесь жалости». И глаз потёрт, и время – в зрелость. Молчание в угоду призрачному делу, молчание в угоду смежным снам: о розах, увядающих во мраке, где мрак – мерцание, и мурмурирует в полёт. Полёт косит, неплавен и прерывист, солоноватый привкус – кору берёзы облизнул,

и реками обучены ручьи. Те отвлекаются, меняется теченье – со по ста ви ма крыльев внутренняя часть, не опа ли мы перья соловьины. Он смотрит лишь по сторонам, но не назад, и остаётся вместо. Роза роняет лепестки, и листья загнуты, 

птенцы пытаются взлететь, но лишь неловко перетаптывают гнёзда,

каждый, кого любил… Но никого. Кроме. Овсом коня приманивал, тот всё не шёл. Следы от копыт петляли, солипсировал до того, как ступал. Лепестки опадают в моря и обращаются в рифы, окрест циклоны одни, и лисьи глаза сверкают из центра воронки, на блеск их конь и ушёл, а значит, мы Целое, пусть и позднее лис  опутал его, пленён не овсом, не яблоком, но обещанием формы, ловец-манок – он знает тайну утра – о флорин, молоко!

Зажжённы моря – перебросок на рифы, и рифы – в кристалл, умножимый в себя. Покачивание вверх-вниз головой, до потёртости – и глаз потёрт – смотреться в зеркала, и смелости уста(лость). Прыгнуть и путь обратный позабыть, в воздухе – собака-поводырь, и без неё

ни шагу, она ведёт везде – но не обратно, обратный путь известен лишь теням, но те без ртов и только смотрят. Конь с лисом вместе уже не у циклона, и не в, а мирно на поляне отдыхают, и ягод снеженных разрастается тропа.

Шелкопряды встают в хороводы, и заводят песни теням, те покачивают вверх-вниз головами, а он не поёт, не встаёт, всё – присмотр, весь в ней, и зримы поля

– электромагнитные и ржаные – искать стаи, которые резвятся на чуждой земле-грудине, рельсы развёрнуты к обвалу, уходит мост в моря, сплетаются с прутьями рифы, отскакивает бездна мячом, сил хватает на разрыв и склейку, сил хватает на подъём, и пока встаёшь с колен, вести на них опускаются. На незнакомом языке летопишет: залом. Из рук вырывается птица, ей жечь бы и жечь бы, и жечь. Лис коню говорит: «Давай тоже прыгнем, нам не нужна и собака, есть и у нас четыре лапы-ноги», конь молчит, он родился оттуда и под тенями долго ходил, лис говорит: «Мы взберёмся по дёрну или прыгнем, как он», конь молчит, дёрн в нём и растёт, он жевал его жеребёнком, лис говорит: «И забудем моря, и забудем поляны, и пищей нашей станет нектар и роса», конь молчит, и заснеженных ягод блуждает тропа.

В нужный момент, в подходящий. 

Если стрелка на часах направлена в сторону сугроба, а тот уже подтаял на треть, ждать снова метели, чтобы на четверть, иначе – не произойдёт, если смежный сон сливается и становится  одиночным, – к розе на шип – лепесток, если голос-полотно порывается, если голос полотно порывается, ес ли голо с- полот но по рывае тся… Не доглядел. Конь говорит: «Иди, не возьмут меня в Центаврово Царство», и в связанности-измерении щель. Скрытая скорость вращения шестерёнок, светоделитель от отрезков отстаёт, конфигуративна роспись: от Алефа к Алефу, Алефу – скрытая скорость веществ,

лис машет хвостом, перетаптывают гнёзда птенцы – жалеет, что некому их научить, но теперь лишь роса и нектар, жалеет, что не река, не ручей,

птенцы возлетают и сами,

струясь, искупил – нить за нитью, заадресованный в струны, вести с колен, вслед за вестником, Мираж мой, предел – Кассиопею целует Центавр, та прикрывает глаза и призыв, телячий взгляд пронизывает стены, с веретеном лицом к лицу, двуступенчаты колоннады, столпотворит стоккато, и солнцезарит луч, на нём отчётливее бледность,

лис отступает к Центавру, и конь ещё раз: «Иди», он идёт и больше не появляется, Кассиопея смеётся коню, 

пустеет Земля Нового Ужаса.

Чужим «да» грезит собственное – то уже, ещё не? – надписано над краем. 

Рождение, предваряемое зачатием, предваряемое тобой – колокола совсем разыгрались. 

Общность настолько глубокая, что можно сказать: Я, и мало сказать: Мы.

Когда придёт, отказано будет, ибо Обещанный другой – так отвечаю на всполох, и всполох чуть тускнеет, проводит по щеке. 

У всего должно быть имя, – говорил он, а я спрашивала: каким же будет моё?

Время двоится: одно всегда здесь, другое – (на)всегда оставлено там.

Выворачивается из себя, в себе же нарождаясь, кусает – полусоль на вкус, кора почти что. Из иродиадова рода, из танцующих на крови комет, чьи хвосты, гривовидные, находят в отражении, дай мне поцеловать… Завороженность двоякостью, двуликостью, багровеет выгнутым, вогнутым смиренно, Атлант – усмешка, подгибается и ныне сам атлант, склон не удержать – меняет остроту, и он неосторожно натыкается, и безмолвие, подёрнутое, начинает течь сильнее. Уже по колено в нём, и оно всё поднимается, вязкое, отвязывающее. И бреши ширятся, смолкает колокольный звон.

Да. Кому я это говорю – подножной листве, волне прибережной? Из чего создал ты это «да» и подрагивание при мысли? 

Перевязь на шее – подвластный символ, но знает только тот, во власти кто: дай мне поцеловать… Она просила у подводных звёзд, просила и у звёзд надбесных, у бликов и ветров, склонялась над росой, её просила, у пере- и неперелётных птиц, 

ни ярости, ни дерзости, а только.

Солярное

Ветшает переплёт, ссыпь страницы наощупь, голубка у резного изголовья поёт: невермор, голос знакомый давно эхом стал,

цитируешь прищур, наклон головы и – отдалённую собранность. Я, – говоришь, – распадаюсь на осоку-ковыль, и   раньше срока с яблонь собрали плоды, теперь те горчат, вы плюётесь: один застенчиво, не показать, другой – с наигранным хрипом.

Перед сном – время сказок, легенд, о солнце усталом и уставших от него рыбаках, якобы рыба не ловится, так прозрачен ей становится из-за солнца крючок, 

меняются голоса, и светополоса, с росой сложившись, уводит в пространство четвертичных мер,

твои сказки иные: слепой император сводит брови: весна, и слеп император, а значит, пора, и хор замирает, стекает с бедра, а значит, пора – открываться воротам и ставням, 

один непременно слепец, другой играет шута, то есть власть и весна, власть и весна, когда были младше, все то и дело   путали, спрашивали: близнецы? Сейчас уже   отточились.

Ожиданье, десна, Пыль, – говоришь, – укроет от страха, а потом произносишь: Сушь, и я   иду, потому что привыкла верить   всему, что ни говоришь, всему, что ни произносишь.

Раньше ты говорил,  не мне: создай, раньше же ты говорил, не мне: пусть   будет,  из чего? – спрашивали тебя, из соли, песка и молока подлунной коровы. Коров таких не нашлось,

бабушка и обычных-то не держала, а всё же Он создал – сбылось. Частию часть, не противясь, не умаляясь,  моля, и кровь от крови, от плоти плоть,

я продолжаю: караван ведёт человек с выжженными волосами, с солнцем он, как со страшным китом, враждовал и – победил, своей же испивши   влаги,

ты продолжаешь: император боялся его, потому что знал он какой-то Секрет, и они, конечно, теряют покой:

был он Мастер Песков 

знал наизусть все сны

словом умел заклясть

Иногда ты становился далёк, и тогда   я обращалась рассветом и обращалась к тебе как  «Предел», ты уходил безадресно, бездругимивозвратно, и они замирали, и приходили утешаться ко мне,

ты уходил, и прерывались сказанья, Секрет – твой – никто тогда не узнал: то был Секрет, и не мне его разглашать, иначе потеряет он силу, – ты говорил на прощанье, то ли чтобы их не расстроить, то ли чтобы не дать голоса мне.

Сочельник миража, молитвослов раскрытый, и сон, что пробуждается толчком, он – дважды смерть, застылая на вертикали, и смерть он дважды от себя, явился Свет – трубят,

но шелкопряд бессилен с пряхой, и та теряет аккуратность в аккурат,

акцент смещается подковой, ты – юность, – говорит, я отрекаюсь, – следом, ибо не мне – садовнику – срывать цветы, и юность увядает,

я – юность, прокляни.

Соглядатаи были пристальны, отсматривали каждый вздым груди, отсматривали, как сочилося с излома. Согласие, согласие, безглас.

Искосый путь, по которому гуси – шеренгой, и с которого не свернёшь, и с которого не сойдёшь, на ломаных лютнях саднят, выстрел сигнальной ракетой, так смешно в детстве не выговаривал «огурец», из всего – только «ц», надувал целлофан и лопал, и хлопками голубей разгонял,

голубка у изголовья белая, готовая полететь: эвермор, эвермор,

Предел, добравшись до крайности, возвращается и все, как ни бывало, собираются вновь. Или только так кажется. Или совсем и не так.

Оправдываясь, разворачивается настолько, насколько способ: Солнцеборец, победивший Солнце раз, заключил с ним сделку, и теперь оно подчиняется, у Императора – солнцеболезнь, если градус определенный превысить, он начнёт медленно иссыхать – таково проклятие рода.

Смолкает и смотрит на меня, приглашает. Сперва я молчу, мне жаль, что не я – эта крайность, но речь не только о нас.

– Жить Солнцеборцу было велено, как и Солнцу, и то было уязвлено. Оно вступило с Императором в сговор, и когда Солнцеборец с караваном в город вошёл, Император пообещал ему чудо и ввёл его во дворец. Во дворце было явлено чудо – девушка со взглядом-янтарь. «Это дочь моя, – сказал Император, – и её я предлагаю тебе». Девушка засмеялась: «Нет, это я предлагаю тебе». Что-то дрогнуло в Солнцеборце, он спросил: «Но за что?», «За то, что уже много лет хранишь нас от нестерпенной жары», «Но я ведь кочевник», «Кочую и я – от стены до стены». Так отправились они 

на прогулку, и там:

Солнцеборец. Твой отец,  как я слышал,  болен, и потому отдаёт мне тебя?

Солнце. Ты, кажется, не расслышал. Это я   отдаю    себя.

Солнцеборец. Он ждёт от меня отреченья? Но силу Солнца я вернуть не могу.

Солнце. Так   вы договорились?

Солнцеборец. Откуда ты знаешь?

Солнце. Молва.

Солнцеборец. Я был молод тогда, и мне было смело просить.

Солнце. Похож ты на большую волну,  что омывает берег в   непогожий день.

Играли так, как будто не в первой, и дети настояли на   собственном   конце, однако прежде:

Солцеборец. Похожа на лисицу, склонённую к ручью.

Идёшь в каком-то хищном ритме.

Солнце. Ты – вовсе не идёшь. 

И глаза твои сизые, лев.

Солнцеборец. А грудь… Ты – юность.

Солнце. Не произноси.

У призраков нет имён. При встрече вскинуть руку, на которой из пальцев незагнутых – два. Так обретаемся в гаданиях авгуров, так разметается копна, земельный пик – координата. 

У призраков нет имён, но, когда проходишь, они привстают, безымянные – так здороваются с тобой – в каком мы сейчас времени? – привстают, так здороваются с тобой. 

Прикосновение к коже – удар, наощупь, вширь и ленно – неужели отец? – молчание, ухо горит – это   удар твой хвалёный? – складывать сказываемое с читаемым, в сумме – оплот, ты слышишь их, как они поднимаются, приветствуя, и, кажется, 

что с ними горизонт. Гарнизон.

Возведи город без стен, город измен-

ений, город бродячих артистов – зайцев и лис, и факиров 

– отчего вы смеётесь? Мы там были. В городе, 

где нет ни заморозков, ни снегов, ни снов, от которых просыпаешься в крике. Там трубят.

Я запомню тебя нюхающим сирень, его – яблоневый цветок. Они засыпают, и проливается лунный на историю свет, где есть и Солнце-Солнцеборец, но говорит она: на этом я прощаюсь. И не является боле. Он отправляется в путь: пересекает пустыню и долго бродит у волн, ищет её у пен, 

отправляется в море, ищет её в сетях, но в сетях только рыба, и вот уже Императора срок, вот-вот не исполнится сговор, утихнет жара, раскружатся   песчаные бури, но сил у Солнцеборца не хватает: приближается к борту и поднимает взгляд, и кажется, что снова произносит: «Но за что?», и она ему улыбается,

нет, кажется,  смеётся.

И всё по-прежнему идёт, только вода становится   солёней, только желтеет   местами трава.



_________________________________________
иллюстрация: étienne michurins