сверхмалая новелла для чтения в юфико

…der Abgeschiedene lebt uns.

И.В. Гёте

И я здесь сижу, и у меня – мой поэт. 

Р.М. Рильке 

это море всегда взъерошено — его рассеяла обмывальщица трупов Лета, вечноголодное отродье заросших рогозой болот. своими тайнами она выкладывает дно бухты: метр лилового шёлка, просоленный табак и клинок, чтобы сечь рыбам головы. во время прилива лодочники шептали, что маленькие рыбы носят память о доме в головах, как взрослые, и теперь она казнит пеламид и марлинов, всех без разбора, думая, что учит забвению рождённых в воде. смерти очерчивают дни: они не проходят, не тянутся, а висят, как страшный бог, что мёртв уже тысячи лет. не живёт и Лета — выживает, пуская прошлое по́ ветру.

мерцающее ущелье, где спрятаны сокровища, моряки обходят стороной. в шторм туда прибиваются дети древних народов, беспризорники с красивым умом, привозя с собой в сундуках разряженный воздух. это тоже память, и она о другом доме. её держат в музейных сосудах, флорентийских шкатулках, бутылках из цветного стекла, коробках для канотье — для памяти всё пригождается. 

берег обрывом спускается к пристани и рыбы уходят на дно. Лета сбегает к судам, везущим беспорядочные шумные толпы. пассажиров сразила морская болезнь, они спят или пустословят или споласкивают горло можжевеловой водкой — жалкий подарок голландских пустошей. палуба отдаёт щёлочью, и, пробираясь, обмывальщица трупов задерживает дыхание, как неумелая пловчиха, лезет в трюм за сосудами, чтобы расколоть их о скалы, пока цинготные моряки глотают уксус, не замечая её шага. так исчезает для прибывших в те места всё прошлое, слишком знакомое.

иногда мне кажется, что она помнит. да, верно, она приучает себя вспоминать. ночами я наблюдаю за Летой, пока её вспарывает бессонница, как в детстве, когда в мозгу заводятся первые признаки смерти. оголодавшее тело, завернутое в белый батист, скользит в окнах и несёт за собой ядовитый запах манцинелл. Лета входит не спросясь, чувствуя себя во мне как дома. на втором этаже жгут свечи, забытые водовозом накануне кельтской ночи. она говорит, что хочет встать у стола и выводить эти слова, чтобы прошлое ещё немного задержалось. 

вчера она содрала обойную полосу и записала поверх жёлтого узора: «ведь тогда к бухте прибился и он, мой прозаик». среди разноязыких людей он один был без речи, с твёрдым ртом, как у спящего, где укрылось всё молчание мира. когда Лета была старше и ещё не знала, как обмывают трупы, прозаик выглаживал ей кожу и молчал об алкивиаде с малышами. в те дни у их кровати носился трёхногий зверь, подобранный на школьном крыльце, где сейчас тлеет кошачий труп. прозаик говорил Лете: это добрая, добрая примета. в самом деле это было кладбище, куда раньше со всей округи свозили убитых дочерей. Лета наверняка это знала, она будто родилась с этим знанием и всегда носила его с собой, никому не показывая. она не была ему ни дева, ни жена, она в ту пору была молодая красавица, вечно чем-нибудь увлекающаяся — бунтами, бунтарями, крайними теориями и бездомными собаками, носящими на лицах глаза побитых гегельянцев. время ещё шло, как положено, эпитафии не подменили литературу, слово не обратилось против себя и не выдохлось. Лета с прозаиком жили впереди времени: они вылавливали черепах и вскармливали их озёрам, учились ставить королям детский мат и тратили все дни напролёт, выговаривая имена возлюбленных — не прежних, но утраченных, ведь известно, что прежних возлюбленных не бывает. они повторяли множество имён, выискивая среди них похожие, и не заметили, как в совпадениях родилась беда и ввела голос в их дом.

Лета опять пишет эти слова у меня комнате, и в эту самую минуту я думаю, что она обретает себя, такую, какой была когда-то. она вспоминает дни, когда её весёлость была истинной весёлостью, а гнев не резал рыбам голов. была ли у неё неверная поступь или она ходила, как эквилибристы, пересекающие водопады и пропасти? учила ли она языки, на которых смеялись древние греки и римские легионы? сколько поэтов лежали нечитаными в её кабинете? 

все давно поистёрлось и распалось. да, я теперь вспоминаю. вот оно: в те дни и у меня был свой прозаик.

я прошу Лету написать нашу историю. положим, это будет средневековая баллада, или авантюрный роман, или провансальская кансона. «я не пишу, я не буду писать, я не могу писать, в моём воспоминании трещина. я изобрету слова, они будут говорливы и сами отыщут контуры». у нас осталась пригоршня букв. мы снесём их в пещеру и вырастим в тайне ото всех.

они в запертом ящике: сухоцветы коджорских гор, гравюра, вырванная из русского журнала, смирительная рубашка безумицы. когда мы были девочками, трубадуры построили висельницу и вздёрнули прозаика у окна нашей детской. он рассыпался на воду и розовый шёлк, на табак и заточенную сталь. от него теперь только тень, и по ночам слышно, как вместо него она учит малышей и читает латынь, по строчке, слева направо, а потом справа налево, двигаясь по странице, как движется запряженный в плуг бык. 

у нас нет другого прозаика. вот отчего мы живём вместе: Лета омывает и мой труп. она давно всё забыла и теперь приучает меня. перед его смертью мы гладили воду, собирали пески и высекли плетью воздушные замки, а когда его вздёрнули, я выстриглась и сделала колесо, я гладила мальчиков как уличных псов и сочиняла песни их братьям, навсегда уснувшим в утробах. когда слова закончились, я вверилась трубадурам, я пробиралась в окна и кричала: трубадуры, проснитесь! висельницы строили полководцам, а вы вздёрнули возлюбленных, помешенных! посмотрите! они теперь болтаются вниз головой, пуская в землю кровь по струям.

***

теперь во всех южных городах пахнет одинаково. воздух так долго впитывал фосфорный свет, рассекаясь и вновь пересобираясь в новое. моряки уже не ездят в порт, остаются с нами и строят дом — им ведь надо где-то жить, пока шторм не кончится. под их взглядами всё кажется солёным. обмывальщица трупов думает, мы их переросли. мы утратили веру, проиграли времени и живём из тихой упрямости.

Лета мало говорит и много слушает. моряки — мне казалось, они смеются над нами, а у самих глаза потеряны. но придёт время, и они улягутся на перекрестке, ни с кем не деля свой ночлег. тогда она и вернётся к своим сокровищам. вот и сегодня, как и всякий раз, она молча выкладывает ими дно бухты. она не вспоминает о том, кем они были, пока не погибли, и какими словами писали нашу историю.

перед сном Лета распахивает занавески и долго смотрит туда, где лежит её прозаик, пока не станет гладкой, как зеркало. в её лице больше нет хитрости, и глаза размыло приливом. 

она должна усесться за стол у меня на втором этаже и писать день и ночь напролёт. да, надо писать, вот и всё*.

⠀⠀⠀

* Die Aufzeichnungen des Malte Laurids Brigge

⠀⠀⠀

Тель-Авив — Тбилиси, октябрь 2025

⠀⠀⠀

• Аня Кузнецова. Сверхмалая новелла для чтения в Юфико. М.; Тбилиси: Другарня ШАΛАШ, 2025.⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

Иллюстрация Хелен Стрэттон