Неопределенных размеров зал, опрокинутый в полутьму. Сами платья и костюмы гостей словно источают мягкое цветное сияние, чтобы разглядеть сцену. Сразу четко делится всё на центр и на периферию, где зрители, задними рядами совпадающие с темной дымкой, расплывчатой гранью сна. В центре: принцесса, я ее охраняю, видимо какой-то праздник, потому что возле нее в воздухе в ряд выстраивается три красных висящих маленьких дрона, типа тех, что в Китае показывают в небе фокусы и живые картины. Возникает китаец с усами и бородой, пекинская опера, начинает выть. Тут я вдруг понимаю, что вот-вот произойдет нечто ужасное, неописуемое, то, что породило когда-то само понятие страха, но ныне забыто и неизвестно. Я хватаю принцессу, она кричит, мол, что происходит, и сваливаю рывком на периферию зала: за миг до того, как центр сметает потоком. Трудно описать что это, оно как будто смывает саму реальность. Еще проснувшись, пару минут, он идет перед закрытыми веками: абсолютно реальный, могучий, дикий психический селевой поток, в котором белыми вакуолями что-то носится, проплывает, и сердце с нервами словно мигают, передавая азбукой Морзе забытое сообщение на случай экстренной ситуации, кому от кого, непонятно, в чем оно заключается — тоже.
«Субъект децентрирован по отношению к индивиду, фраза «Я это другой» заключает в себе именно этот смысл», — говорит Лакан в самом начале второго семинара. Только выйдя из центра, спасемся. Менада, чей пронзительный крик нас так ужасает, в следующий миг пугает нас своим застывшим взглядом, в котором видим отражение охватывающего её ужаса. Подобно каменным изваяниям, их фигуры кажутся замершими в безмолвном трансе. В своей чувственной реальности и в идеальном продолжении своих линий она, одновременно, была подобна проекции группы людей, которые еще только должны появиться. Мы вырастим их сами, тех, кого мы ждем.
Они станут подобны тогда тем сверкающим точкам покоя, которые во время бури движутся в море среди бушующих волн. Но чем сами мы станем в этих пучинах? Мы ныне теперь как все, как весь мир, но на такой манер, каким никто не может стать как все, как весь мир. Мы нарисовали мир на себе, но не себя на мире. Тело стало калейдоскопом, который при каждом движении показывает меняющиеся образы правды. И разум отказывается воспринимать незнакомые облики и выражения лиц: на все новые он накладывает старые слепки, для каждого находит маску, наиболее ему подходящую.
Я бы рассказал вам всё, что захотите, и даже больше, если бы то, что я говорю, было равно тому, что вы услышите. Но долго нам в разуме было нам нам самими отказано. Это, пожалуй, правильно — если бы те же муравьи вдруг оказались разумны, и разум их был бы подобен нашему, насекомые бы немедленно сошли с ума от ужаса, осознав свое положение.
Разноцветные священные книги — к большому богатству. Цветная бумага — к большой выгоде для богатства. Проглотить цветную бумагу — к успехам в учении и литературе. Видеть книги на столе — к получению чина и высокого положения. Читать книги, сочинять тексты, писать иероглифы — к большой удаче. Тройным шнуром свит серебристый лунный свет; на нём тебе и висеть, О Священная Единичность.
С приходом смерти появляется структура я, целиком отличного от «абстрактного я». Эта специфическая структура я в равной степени отлична и от моментов личного существования, заключенных — по причине практической активности — и нейтрализованных в логической видимости «того, что существует». Я получает доступ к своей специфичности и полной трансцендентности лишь в форме «я, которое умирает».
У меня нет более никакой тайны, ибо я утратил собственное лицо, форму и материю. Я теперь не более чем линия. Я стал способным любить, но не абстрактной универсальной любовью, а той, какую собираюсь выбрать и которая собирается выбрать меня. Надоело пересоздавать землю и небо, когда наверху еще не было названо, влажность, зернистость и ветрогонство материи, белые семечки причинно зачатых, но еще не созревших снов, отношений, жизненных инцидентов и принципов, пахнущий пыльным подвалом старый пиджак, вот и все сопротивление злу, живому, иссиня-черному, пузырящемуся как вино, дурманящему, непобедимому, кроме как поступью любви, крепкой как железо и тонкой как солнечный луч в уголке хрустального бюста, грустно пялящегося на перечные равнины еще одного тоскливого вечера.
И какая разница, говорит ли Бог с нами из-под терний или из-под цветов? Империй гибель, свет звезды. Послушный их тайному присутствию, движущийся наблюдатель переносился от видения к видению, от немоты к восхищенному шепоту, по мере того как он подходил, отступал и опять приближался или бродил вокруг здания, ведомый им и растворившийся в чувстве восторга…перед этой красотой, наконец-то осуществленной, этой красотой сияющего воображения, подобной голосам в освещенном подземелье, я почувствовал, что мои усилия не напрасны.
Обложка: Ольга Бондарева