Homo Spectans

Тем временем они сидят и смотрят, как сидят и смотрят, оцепенело либо надрессировано сидят, наблюдая мертвое наблюдение. 

Подобное обыкновенно продолжается по кругу, преимущественно бесконечно, что сродни прозябанию наедине с отражением и сопутствующей, истощающей, как кашель, клаустрофобии. Мизансцена принудительного нахождения в пределах парализованного, парализуемого, диалога себя с собой, где сущность извлекающих, переносящих, вероятнее всего рефлекторно, внутреннее содержание во внешнее, то есть исторгающих априорно содержимое вовне, субъектов заключена в пребывании внутри ситуации взаимной, разумеется, вынужденной, насильственной, оппозиции. 

Как бы довольно-таки шизофреническое противостояние, с непрерывно отраженным, прямолинейно напротив либо сбоку, самопреследованием. Как когда оказался закреплен, то есть привязан, пристегнут, например, веревками или ремнями, чтобы наблюдать себя в зеркале, на экране монитора, либо, что, пожалуй, страшнее, не исключительно наблюдать, но вести попутно с длящимся отражением ничего не значащий диалог. Сидеть и смотреть, как оно сидит и смотрит, попеременно наблюдая мертвое наблюдение, пристально и монотонно вглядываться.

Такое навязчивое самопреследование нуждается в терпеливо-прихотливом вычленении данных из походящей на разномастный мусор информации, на избирательную, весьма изнурительную, каталогизацию, требующую постепенного погружения, исследования, расследования, преследования, затем допроса, неизбежного извлечения, выявления, настойчивого истребования недостающих деталей, которые сами по себе могут быть неочевидны, скрыты в весьма недосягаемом месте, например, вне поля зримого, как вне кадра, вне собственно ситуации, мы не наводим камеру с тем, чтобы ненужное оставалось внешним, не-присутствующим, вытесненным, отторгнутым на задворки, либо границы кадра попросту не позволяют выбраться вовне, ограничивая доступный обзор. 

Самопреследование, оно же самодопрашивание, оно же пристальное самонаблюдение требует определенной степени, значительной, надо сказать, степени, самоподавления, приведения к обстоятельному послушанию, я не стану его слушать, тем более отвечать на его вопросы добровольно, в таком приблизительно роде, несмотря на, казалось бы, полное физическое совпадение субъектов или их достоверных проекций.

Информация собирается из рассредоточенных, основных и периферийных, источников, память, сны, мысли, прочее очевидное. Не запачканными субъектностью, во всяком случае до столкновения со слишком человеческим восприятием, остаются, пожалуй, видеокамеры, камеры наблюдения, чье единственное назначение содержится как раз в фиксации без прямого вмешательства, со стороны, из угла, с возвышения, с крыши, вверху, под, например, навесом, карнизом, потолком. Любопытно, что такое же положение выбирается для телевизора, демонстрирующего результат пищеварения камеры, в барах и закусочных, чаще в общественных заведениях, апеллирующих к более-менее недавнему прошлому. 

Им всегда известно существенно больше, чем нам, потому что они нами не ангажированы, им на нас наплевать, их ракурс насильственно выправлен оператором, специально обученным человеком, в случае с теми, закрепленными под потолком, направление выстроено единожды, согласно математически высчитанным правилам. Наши тела вплывают внутрь их линз, тотчас исчезая за пределами, наши тела сидят перед закрепленным на треноге аппаратом, так делают на прослушиваниях в кино и театре, так делают на допросах, в сценах, когда герой вот-вот сообщит важное и затем пустит себе пулю в лоб, когда кого-то заставляют силой произносить текст на камеру, выпуск новостей, прогноз погоды, требование о выкупе заложников, тому подобное. 

Пребывание в замкнутом пространстве наедине с камерой как наедине с самим собой, в особенности, когда включают обращенный к говорящему транслирующий изображение экран, телеведущие смотрятся в него, как в зеркало, диалог с самим собой, имитирующий диалог с самим собой, зачастую оглушенный и бессмысленный, с параллельной избирательной фиксацией информации, которой потом можно воспользоваться, чтобы хоть немного разобраться в том, что на самом деле, как бы глупо ни звучало это на самом деле, происходит.

_________

Эди Сэджвик в условиях outer and inner space говорит и смотрит, как говорит и смотрит ее проекция либо, что точнее соответствует замыслу, версия, она говорит и наблюдает, как говорит и наблюдает. 

Экран разделен пополам между наблюдающим-говорящим и говорящим-говорящим, их голоса сливаются, полифонизируются, смешиваются, можно фокусироваться на отдельных ракурсах, можно попытаться следить за проекциями одновременно. Нечто родственное в разделении пополам у Шрётера, см. Argila, где наличествует больше персонажей, они не статичны, но движутся, перемещаются между не всегда детально различимыми пространствами, говорят, часто  одновременно, по мере говорения цепенея, немея либо заранее пребывая в онемении, непроизвольном молчании, тем не менее спорадически вспыхивая навязчивыми рефренами, но там, двумя годами позже, отсутствует именно опыт самопреследования, само-навязчивого-наблюдения, который у раздвоенной Сэджвик оборачивается почти единственным, по крайней мере центральным, регистром зацикленного, слоисто-закругленного переживания. 

Ее самообщение напоминает, как что угодно касающееся мании самопреследования в каких угодно обстоятельствах, разумеется, о Беккете, о котором, пожалуй, сообщает чрезвычайно многое в постбеккетовской перформативности. Скажем, когда протагонист раздваивается, принимаясь допрашивать двойника в Ohio Impromptu, либо подобное, настырно-дискомфортное двоение в Eh Joe, либо Film с перепуганным глазом-глазком-камерой-Китоном. Часто носителем выступает запись голоса, аудиофиксация, нечто, казалось бы, монолитное, мумифицированное, каталогизированное или подверженное превентивной каталогизации в противовес обезоруживающей хрупкости, уязвимости. 

Наслаивание себя на самого себя, беспорядочно, внахлест, чтобы одно проступало сквозь другое, как сквозь туман или марлю, как просачивающееся сквозь ткань пятно, запертый в непрерывном псевдодиалоге персонаж, как бы подвергаемый пытке воспроизведения, которую вынужден сам же наблюдать. Диалог, лишенный собственно полноценной коммуникации, где всегда nothing is left to tell, поскольку никакая, даже незначительная, в достаточной степени случайная, коммуникация не предусматривалась, извлечение голоса без намерения что бы то ни было себе сообщить, без намерения вроде бы в принципе нечто формулировать. 

Лицо Сэджвик обращено влево, оно переговаривается, поскольку, как мы понимаем, иначе выстроить сцену было невозможно, с еще несуществующим самособеседником, который в свою очередь повернут в камеру, то есть вглубь нас, подглядывающих и записывающих сцену, за пределами которых располагается собеседник, вполне вероятно совпадающий с транслируемым на экране лицом, сама по себе речь, привычно-вербальный результат говорения, наделена каким-то содержанием, но значения не имеет.

Уорхол идет дальше, записанный на две бобины тридцатитрехминутный, поскольку ему нравится избыточность, фильм проецируется дважды, бок о бок, одна часть слева, другая справа, с одновременным звучанием, раздваивая первоначальную и без того раздвоенную изнутри шевелящуюся картинку, превращая две версии Сэджвик в четыре, где одна пара аналогична другой, время от времени все четыре головы разговаривают одновременно. Теоретически дальнейшее копирование можно продолжить в зависимости от конфигурации выбранного для демонстрации пространства.

Разумеется, имеется в виду прежде всего столкновение юнгианско-бергмановской маски, персоны, и сущностно как будто автономной, в действительности заблуждающейся относительно собственной самостоятельности домашней версии, частное-общественное, Ульман-Андерссон, сопряжение двух субъектностей, но меня увлекает процесс замкнутой, запертой, если допускаем внешнее насилие, очевидно гибельной самокоммуникации и сопутствующего самопринуждения, лишенный вербального содержания процесс взаимного допроса. Совмещение видео и киноверсий с мнимой внутренней оппозицией, позволяющей миметически демонстрировать почти во всей удушливой полноте болезненность такого принудительного наблюдения за отъединенным целым, вроде как относящимся к исконной фигуре персонажа, но противопоставленным собственно исходному субъекту, впрочем, исходность обманчива, сомнительна, девальвирована и в конце концов незаметным, вернее спрятанным, образом устранена.

_________

Live/Taped Video Corridor Брюса Наумана, 1970, два монитора, один размещен над другим, в конце узкого коридора длиной приблизительно десять метров, шириной приблизительно пятьдесят сантиметров, монитор снизу показывает заготовленную видеозапись пустого коридора, на верхнем мониторе демонстрируется видеозапись с камеры наблюдения возле входа, камера закреплена на высоте примерно трех метров над полом и направлена вглубь. 

Оказавшись в поле зрения камер, движущийся субъект/объект попадает в стесненную зону наблюдения, принудительного подглядывания, беспрерывного поглощения объективом всего, что попадется в кадр. Чем ближе он подходит к мониторам, тем дальше отдаляется от камеры, следовательно его изображение на экране пропорционально уменьшается. Объект/субъект все время наблюдает себя со спины, выступая в роли соучастника слежения, в сущности, сливаясь с осуществляющим преследование аппаратом, непрерывно наблюдает сам за собой, сам от себя при этом бесконечно отдаляясь, пребывая в весьма тесном пространстве, не имея возможности прервать наблюдение, самонаблюдение. 

Совмещение человека с ситуацией и наличествующим в ее пределах логическим равновесием как бы пошатывается, роли его бытования в прихотливо структурированном помещении двоятся, человек наблюдает за собой, человек наблюдает, как наблюдает за собой, человек наблюдает, как пространство понуждает его наблюдать, постепенно дезориентируя тело, размноженное на многочисленные, непротиворечащие друг другу, объектности. 

Однако помимо двоения, дезориентации, характерной клаустрофобии, зацикленности, вуайеристского ритуала и прочего сопутствующего, Науман, что, пожалуй, ценнее прочего, нащупывает невозможность результата, конечного достижения, постижения, неспособность проникшего в коридор наблюдателя добраться до беспрерывно удаляющегося самого себя, тем не менее становящегося вариацией запечатленного помещения, фантомом, иллюзией наличия посреди осязаемого места, которая преследует другого, бредет за собой, как Габор Медвидь за спинами удаляющихся от объектива бродяг, способных исключительно удаляться, возможно, приостанавливаясь по пути, но никогда не оборачиваясь, никогда не возвращаясь обратно, этого, даже если камера наблюдения зафиксирует, увидеть он никогда не сумеет.

Антропологический переворот позднего модернизма, Науман и тезис Фуко о переходе от суверенной власти, то есть насилия, к дисциплинарной, к наблюдению. Он перемещается дальше, в паноптикуме субъект интериоризирует взгляд надзирателя, в коридоре Наумана субъект удваивается, он одновременно тюремщик и узник, он направляется в сторону Делеза и общества контроля, человека не в условиях среды заключения, а внутри свободы перемещения внутри непрерывного контроля, оцифрованного я, верифицирующего себя, ад-это-другие, извне.

Джулия Шер и вовсе одержима наблюдением, камеры преследуют ее повсюду, онтологически их провода, разумеется, тоже врастают в размышления Фуко о власти и надзоре, кажется, она этого не скрывает. Mothers Under Surveillance, 1993, закрепленный на кронштейне монитор с камерой наблюдения сверху, трансляции вперемешку с предзаписанными видео на разделенном на четыре части экране, проекция зрителя автоматически становится неотъемлемой частью видеоряда, происходящее в реальном времени приравнивается к произошедшему прежде, не исключено что произошедшему заранее и вовне. Либо металлический офисный стол, записывающая аппаратура, монитор, провода и пять закрепленных над столом камер наблюдения, Information America, 1995, здесь вроде бы метафора вполне, даже чересчур, прямолинейна. Несколько изящней, что, пожалуй, спорно, Mama и Papa Bed, 2003, кровати с закрепленными по углам камерами, наставленными туда, где должно располагаться отдыхающее тело, если не ошибаюсь, кровати не застелены. И так далее, вплоть до устраняющего всякие границы, по нынешним меркам весьма кустарного Securityland. 

Впрочем, если что и любопытно, так это именно последовательное устранение субъектности внутри всеядной системы подглядывания, очевидное проникновение камеры куда угодно, но поскольку и сам субъект выступает в роли наблюдателя, границы проникновения извне в себя тоже как будто более не осязаемы. Самое же существенное у Шер, пожалуй, касается природы насильственного наблюдения, с любого ракурса и в любом месте, не только общественном, то есть как будто предназначенном для камер, но и сугубо личном пространстве, вроде, например, ванной комнаты или спальни, тоталитарность камер наблюдения, кажется, куда более значимых, нежели субъект их преследования, собственно ее инсталляции демонстрируют прежде всего такую категорию насилия. 

Вездесущность системы наблюдения радикальнее и интимнее у Джилл Маджид, вверяя себя камерам наблюдения, в 2004-м она вслепую перемещается по городским пространствам, ориентируясь исключительно на подсказки оператора, воображаю, что, зажмуриваясь, она мысленно смотрит на себя со стороны, видя то, что видят окружающие ее системы слежения.

Кристиан Мёллер проецирует в 2006-м на стены зданий Осаки изображение с расположенных на уровне улицы камер наблюдения, пешеходы, машины, повседневная среда обитания, увеличенная до циклопических размеров, навязчиво выставленные на всеобщее обозрение наблюдатели видят проекции себя, пропущенные через пищеварительную систему камер, искаженные, чрезмерно увеличенные, зернящиеся, как водопад у Виоллы, можно предположить, что все в той или иной степени вынуждены наблюдать за всеми. Нечто подобное у Камиль Аттербек в Сан-Хосе, когда содержимое камер наблюдения синтезируется с анимацией, фокусируясь не столько на наблюдении как таковом, сколько на выстраивании единого визуального ландшафта, опять-таки уравнивая между собой все употребленные в пищу объекты. 

У Якуба Гельтнера камеры наблюдения обитают в органическом мире, как животные или птицы в природе, они будто бы эволюционно первичны либо стали неким отдельным и вместе с тем вполне реальным ответвлением эволюции, они садятся на карнизы, цепляются за выступы стен, уставившись в разные стороны, как голуби или ласточки, они кучкуются, как дикие звери или насекомые. В Nest 05, 2015, камеры облюбовали скалы близ датского Орхуса, они сидят на камнях среди морских брызг и наблюдают, иные из них забрались в труднодоступные места, спрятались, их провода ведут непонятно куда, их квадратно-стеклянные зрачки изучают окружающий мир, имитируя практически мыслительный, оттого вполне способный напугать, процесс, имитация жизни машинами в целом вызывает преимущественно ужас. Рафаэль Лозано-Хеммер настраивает систему наблюдения таким образом, чтобы она выискивала физиогномические соответствия живых зрителей-наблюдателей пропавшим без вести, Level of Confidence, 2015, вы стоите напротив экрана, а камера, распознавая ваше лицо, ищет черты, родственные  фотографиям похищенных учеников колледжа мексиканской Игуалы. Наконец, шизофренический Sousveillance Хасана М. Элахи, дотошно каталогизированная энциклопедия себя, нечто сродни автофикциональному самонаблюдению Кнаусгора длинной что-то около трех тысяч пятисот страниц, зафиксированная до никому ненужных, в том числе физиологических, мелочей чья-то исключительно частная жизнь.

_________

Система подглядывания как дисциплинарная идиллия Фуко, больница, тюрьма, школа, офисное помещение, суть пенитенциарные территории, где осуществляется постоянное наблюдение извне, надзор из зоны невидимости, поскольку власть стремится оставаться невидимой, будучи свидетелем всему, система как способ функционирования, всевозможные общества наблюдения и тому подобное, но в роли надзирателя, камеры непрерывного наблюдения, может выступать сам объект власти, то есть его функция будет обращена в себя, он станет одновременно переходящими друг в друга объектом и субъектом. 

Представляю сцену, где две копии персонажа, одна из которых предположительно подлинна, сосредоточенно переговариваются, меняясь, в том числе скорее всего в середине реплики, местами-ролями, в таком случае их субъектность с одной стороны оказывается подвижной, с другой как будто начисто оттесняется за пределы имитации диалога. Сама подобная расстановка лишает каждую из версий права на подлинность, но наделяет обоих участников властью насильственного наблюдения, допроса, извлечения сведений, в таком случае говорят и наблюдают оба, оба не способны знать, когда роль наблюдателя будет передана другому, оба пребывают в непрерывной лиминальной позиции наблюдающего-говорящего. 

Система наблюдения вбирает в себя абсолютно все запечатленные камерами слежения данные, ничего не фильтруя, ни от каких сведений не отказываясь, она не анализирует, поскольку переработкой результатов ее жизнедеятельности занимаются иные структуры власти, но запрограммирована извлекать, добывать информацию, соблюдать алгоритмы поиска. Персонаж, оставленный в замкнутом пространстве кадра наедине с собой, аналогичным образом запрограммирован поочередно извлекать из другого сведения, анализировать которые не может или не будет, он подобен компьютерному алгоритму, китайской комнате Сёрля, то есть способен правильно расставлять иероглифы, в нашем случае задавать вопросы, но не способен в той или иной степени понимать их содержимое, эта функция в нем попросту не заложена. Поскольку роль допрашивающего постоянно перемещается между двумя, то и невозможность анализировать ответы тоже постоянно передается собеседнику, замещая коммуникацию имитацией диалога.

Здесь же уместен более ранний парадокс лакановской имитации, случай с тремя заключенными, смотрителями, где вывод зависит не от содержания ответа, но исключительно от формальной координации наблюдаемых, Сэджвик Уорхола, я, разорванное между воображаемым, двойником, и символическим, категориями заставляющей его говорить власти, у Лакана взгляд расположен не в глазу, но в поле другого, в камере, уставленной на Сэджвик прежде, чем она начнет говорить, заикающаяся речь оборачивается симптомом встречи с реальным.

Субъект принимается за самопреследование в значительной степени произвольно, но не случайно, произволен хронологически конкретный отрезок времени. Вроде Following Piece Вито Аккончи, осенью шестьдесят девятого, прогуливаясь по нью-йоркским улицам, он выбирает жертву преследования и идет за ней по пятам, прекращая преследование, когда человек заходит в то или иное здание, процесс длится от нескольких минут до нескольких часов, в зависимости от маршрута, траектории движения фиксируются на городской карте, Манхэттен, Бруклин, Бронкс, даже Квинс, я как будто больше не я, размышляет Аккончи, я вверяю себя схеме передвижения. Преследование фиксируется преследующим его фотографом, таким образом в ритуальном хождении участвует уже три оптики, жертвы, преследователя, второго преследователя, в чьи обязанности входит исключительно запечатление, без вмешательства, его функции аналогичны функциям камеры наблюдения, сам же процесс каталогизации движения разделен между ними, преследующим и преследующим преследующего, можно умозрительно переместить перформативную ситуацию в реальность кауфманской Synecdoche, New York, в таком случае за фотоаппаратом мог бы скрываться актер, имитирующий поведение Аккончи. 

Объект окончательно сливается с субъектом годом позже, Аккончи ставит у себя в квартире табуретку, каждое утро в течение назначенного количества месяцев он взбирается на нее, как на ступеньку, и спускается, как бы выполняя спортивное упражнение, действие повторяется приблизительно тридцать раз в минуту, оно длится, пока позволяет организм, количество шагов педантично фиксируется, примерно тогда же он будет кусать свое тело в различных местах, в местах до которых сумеет дотянуться, и делать чернильные слепки укусов. 

Каталогизация свидетельств, полученных в результате наблюдения, содержание действий и порожденных ими сведений никакого значения наряду с насильственным и всегда хаотичным, произвольным, преследованием никакого значения, кроме значения наличия, не имеют, в подробной каталогизации наряду с незначительностью содержимого и проявляется высшая степень надзора, паразитирующая идиллия поглощения, в том числе поглощения добровольного и самостоятельного.

Всякое наблюдение суть вмешательство, соответственно интервью, диалог, беседа, какой угодно акт вроде как добровольной коммуникации, обретают признаки допроса, то есть коммуникации навязанной, навязчивой, предполагающей насильственные методы, присущие пресловутой пенитенциарной системе. Обобщение Фуко в разрезе обращенного в себя разговора, упрощенно разговора с самим собой, кажется мне поэтому более-менее уместным, такое преследование, а именно его мы отчасти наблюдаем в совмещении Сэджвик, смотрящей влево, и Сэджвик, чье лицо повернуто в объектив видеокамеры, проступает сквозь сцену, определяя если не ключевое, то по крайней мере периферийное, дополнительное, возможно, побочное содержание, поскольку самообщение ничуть не менее травмоопасно, нежели аналогичный акт насильственной коммуникации с посторонним лицом, например, непосредственно односторонние вопросы допрашивающего, в роли которого, если опять-таки следовать примеру умозрительного паноптикума, выступает представитель буквальной либо метафорической объективации одержимой вуайеризмом власти, стремящейся видеть абсолютно все, оставаясь невидимой, власти, чьей осязаемой репрезентацией внутри самокоммуникации оборачивается сам же двоящийся, четверящийся в случае с Сэджвик, субъект. 

Проще говоря, введенный в структуру подобного поведения персонаж оказывается по отношению к другому себе, отражению, видеозаписи либо проекции, либо видеоверсии, либо метонимии, как зрачок Бастера Китона, как глазок в его двери, отраженным антагонистом, чья функция состоит в ведении и поддержании допроса, в то время как допрашиваемый эту функцию теоретически время от времени может произвольно перенимать. В сущности, в его же, их обоих, в зависимости от того, кто в конкретный момент выступает в роли допрашивающего, а кто ответчика, интересах продолжать наблюдение за двойником. Для наглядности можно вообразить две помещенные друг напротив друга одинаковые с точки зрения технических характеристик видеокамеры, способные по очереди задавать вопросы ради продолжающегося наблюдения, фиксации результатов наблюдения, поддерживая равнодушно-патогенный процесс, исключающий кульминацию и соотвественно развязку.

_________

Меня интересует, когда, хотя бы приблизительно, мы перестаем замечать присутствие камеры. Я не говорю о паранойе, кусочке скотча над экраном ноутбука, я не говорю о намеренной игре в прятки в слепых зонах, я не говорю о стремлении запереться, что не вполне все-таки органично и, пожалуй, даже, с точки зрения, более-менее устоявшейся конвенции, нездорово. 

Мне интересно, когда присутствие камеры оказывается в порядке вещей, поскольку, находясь под наблюдением от рождения, мы едва ли задаемся вопросом, мы едва ли даже отдаем себе отчет, что в помещениях, аппаратах, в компьютерах, в супермаркетах, где угодно, где бы мы ни оказались, рассажены камеры, они ворочают головами или застряли в статике, они внимательно и равнодушно записывают, что попадется им в поле зрения, не избирательно, как память, но прямиком и сплошь, что попадется. 

Между тем наблюдение бесконечно, даже если прерывисто, говорит Фуко. Концепт наблюдения присущ нашему существованию, бог являет собой первичную камеру наблюдения, говорит Элахи. Мы больше не смотрим телевизор, телевизор смотрит нас, говорит не помню кто, но, вероятно, целесообразно, для наглядности, поместить в экран телевизора, компьютера, монитора, какого угодно экрана либо проекции на стене, еще одну Сэджвик, дубликат субъекта, другого меня, с которым бы мы обменивались непрерывным наблюдением.

Казалось бы, вполне очевидное, но болезненное явление. Под непрерывным наблюдением находимся мы и сама система наблюдения, за нами наблюдаем мы и система наблюдения, два непрерывно поглядывающих наблюдателя, мы и камеры, пространство непрерывного наблюдения, закрепленное вверху, под потолком или крышей, пространство непрерывного наблюдения, зашитое нам в зрение, нам придется взаимодействовать и с тем, и с другим. 

Меня интересует, существуют ли вообще в обоих случаях слепые зоны. Желая скрыться от самонаблюдения, некто предпринимает отчаянные попытки, к которым можно отнести практически любое, искусственное или в определенной степени органичное, оттеснение себя, оттеснение в другого, как бы двоение для, насколько это возможно, радикальной изоляции системы надзора, если в этих рассуждениях есть хоть какой-то смысл. 

Пожалуй, такое вполне машинальное оттеснение принадлежит процессам рефлекторным, может даже быть связано с инстинктом самосохранения, движимые им механизмы разбирались и разбираются, что не меняет статуса-кво. 

Мы сопричастны насильственному наблюдению извне, иной раз мы даже наслаждаемся, принимая участие в процессе, по-прежнему не избирательном, всеядном, травмирующем, но травмирующем преимущественно незаметно, мы привыкли, нет, привычка предполагает отправную точку, мы от рождения обречены пребывать в состоянии наблюдения, надзора, слежки, в роли объекта и субъекта, наносящего вред, искажающего, преобразующего и упраздняющего переживание сколько-нибудь действительных состояний, снов, воспоминаний, кошмаров.

_________

Они сидят и наблюдают. Бобины вращаются с убаюкивающе-стационарным шумом, как в шпионских фильмах, жучки, звукозаписывающие устройства запрятаны повсюду, в стены, подоконники, в предметы одежды, пальто с вшитой на месте пуговицы портативной камерой, в пульты для телевизоров, девушка-экскурсовод в квартире Исмаиля Кадарэ говорит, что подаренный ему пульт оказался, к удивлению, чистым, в настольные лампы и лампочки в люстрах, мы когда-нибудь встретимся снова, пишет Транстрёмер, когда жучки в стенах превратятся в трилобитов. 

Здание, где когда-то была акушерская клиника доктора Яни Башо, потом штаб-квартира Гестапо, затем место долгосрочного обитания Сигурими, директората безопасности, называли, чтобы, вероятно, не упомянуть всуе, домом с листьями, из-за плюща на кирпичных стенах, отсюда директорат подглядывает и подслушивает. 

Преимущество было у того, кто начал подозревать первым, размышляет персонаж Кадарэ, в Vajza e Agamemnonit, другой, независимо от того, виновный или нет, оказывался в ущербном положении фактически из-за того, что опоздал, в уязвимом, это я додумываю, в сущности, положении. То есть каждый пребывает в непрерывно уязвимом положении, вне зависимости от каких бы то ни было априорных или приобретенных положением обстоятельств, и кто в конце концов успел, а кто опоздал, определяет подглядывающий из-за листьев плюща дом на бульваре, тех, кто опоздал, вероятнее всего вызовут, отведут, зададут необходимые вопросы. 

Протагонист Кадарэ пробирается сквозь первомайскую толпу, к трибуне, среди других как будто привилегированных, по, как это часто у Кадарэ бывает, вневременному царству практически либо полностью мертвых. Идет и машинально-навязчиво наблюдает за находящимися, как им кажется, вне поля обозрения камер наблюдения, за теми, кто, как и он, заблуждается относительно поля обозрения камер наблюдения, понимая, что скорее всего он на самом деле пребывает отныне среди опоздавших, а его досье, потому что где-то непременно имеется его досье, свод отобранной и каталогизированной информации, переместилось на вершину стопки. По мере его продвижения сквозь толпу мертвых к трибуне, происходящее транслируется, за его внимательным наблюдением за другими внимательно наблюдают другие.

Я бесцельно перемещаюсь по музею, по заведомо параноидальным пространствам, шутливые надписи на стенах подсказывают, что это помещение прослушивается. Выставочные залы со всевозможными аппаратами подслушивания-подглядывания, апофеоз аналогового наблюдения, нафаршированная проводами туша идиллии-паноптикума. Система, стремящаяся сначала зафиксировать, а после разбираться, имеет ли зафиксированное ценность, всеобъемлющая утопия слежения, где всегда неразличима грань между следящим и объектом слежения, как в рассказе Хильбига, где персонаж, сам того не доосознавая, вступает в неизбежную коммуникацию с преследующим его штази-двойником, их связь адаптивна, способна безропотно приспосабливаться к среде, и следом радикально, на первый взгляд, видоизменяться. 

Современные музейные залы с детекторами движения, с подвешенными по углам камерами слежения, их функция изменена, то есть они следят за соблюдением свойственного музею порядка, не трогать экспонаты, не садиться на непредназначенные стулья, прочее, их функция продолжать, наследуя предшественникам, непрерывное слежение, сбор информации, которая потом будет автоматически удалена с сервера, по истечении какого-то времени, либо при необходимости оставлена, проанализирована, скажем, в случае кражи или предсудебного разбирательства, но конкретно в этой ситуации, в комнатах и коридорах, по которым проползают тела посетителей, в том числе я, солнечным субботним утром, их функция ничуть не противоречит той, что имелась раньше, наблюдать, поедать отраженный от предметов свет и, как ткань или губка, впитывать попавшую в объектив, как в сачок для бабочек, информацию, объекты, подвижные и статичные. 

Наблюдение за обретшей покой в витринах системой прежнего наблюдения, как контроль над мертвой материей, чтобы и после фактического списания, вытеснения из историко-хронологического потока, оно не оставалось бытовать само по себе. В бывшем бункере Ходжи, где тоже по углам спрятаны музейные камеры наблюдения, в отсеках, комнатах, не знаю, как правильно называются такие железобетонные прямоугольные подземные капсулы, воссозданы типовые пространства прошлого, продуктовая лавка, школа, детский сад, среднестатистическая албанская квартира, имитации обжитых помещений из семидесятых, метафоры заключенного в бункере прошлого, последовательно выстроенного на системе наблюдения. 

Узкие коридоры бункера, некоторые помещения по сторонам пустые и без освещения, как коридор Наумана, в котором никогда нельзя никуда прийти, но можно исключительно отдаляться. Я представляю, что в коридорах бункера стоят экраны, транслирующие содержимое камер наблюдения, я воображаю длинный, такой же тесный железобетонный коридор серо-зеленоватого цвета, с тяжелыми металлическими дверьми и запрятанными под потолок проводами, целиком составленный из экранов, углубляющихся в подземную перспективу, и каждый экран демонстрирует специфический угол, всё наблюдает за всем, мы наблюдаем за нами, я наблюдаю за собой, я не могу скрыться от себя, я постоянно прослушиваю самого себя.

_________

Структура подглядывания Мерри Алпен, Dirty Windows, 1993-1994, как вмешательство в частные жизни, фиксация намеренно вытесненного за пределы поля зрения системы наблюдения, эти территории располагаются вне компетенции камеры, как общественные туалеты, во всяком случае, непосредственно кабинки, как душевые в спортзалах и отелях, как прочие места, непредназначенные для каталогизации, пускай и временной, камеры наблюдения обыкновенно обладают, как известно, не вполне долгосрочной памятью. 

Вуайеристский проект Алпен предполагает запечатление происходящего, до чего способен сквозь поделенные на прямоугольники окна дотянуться фотообъектив, внутри помещений нелегального заведения, вероятно, среди прочего, и его туалетных комнат, помещений, где красятся, занимаются сексом, расплачиваются, нюхают с пола кокаин, не делают ничего, праздно сидя вполоборота. Мы видим исключительно разрешенное оконной рамой, мы не можем рассмотреть в подробностях обстановку, прочих, при наличии, обитателей фиксируемого помещения, наше зрение избирательно, как память, оно неизбежно вырывает изображение из контекста, но существенна именно зона дозволенности увиденного, как в замочную скважину. 

Наряду с вмешательством таким образом возникает и рефлексия об ограничении надзора, о слепых зонах, какие, среди прочего, имеются и в человеческом глазу, в глазах зрячих хордовых, слепые пятна располагаются на сетчатке, нервные волокна, электрические провода, тянутся к слепой области поверх сетчатки, собираясь в зрительный нерв, проникающий вглубь нее, в месте проникновения отсутствуют световые рецепторы, мы от природы видим, привыкнув к слепым областям, их влияние незаметно, мозг самостоятельно корректирует сбой в изображении. В случае с Алпен, в целом в случае с такого рода подглядываниями, куда более этичными и оттого не слишком интересными, Альберта Халабана или Майкла Вулфа, слепой областью оборачивается все остальное, окно становится пятном разрешенного наблюдения, то есть допустимой замочной скважиной. 

Гипотетически можно продолжить упражнение и распространить его на метафору самонаблюдения/самоподглядывания, то есть вообразить, что в окне, в замочной скважине, происходит содержимое не внешнее, но внутреннее, некоторые процессы, которые умозрительно можно наблюдать сбоку, как в чарликауфмановской подсознательной нарезке. В таком случае субъект-подсматривающий-за-собой оказывается в отчужденной позиции, поскольку видеть он способен только включенное в кадр, за пределами которого непременно что-то, вероятно, имеющее отношение к психоанализу, происходит либо не происходит, поскольку не исключено, что вне зафиксированной сцены в грязных окнах Алпен ничего нет, кроме основного персонажа или пары персонажей. Вполне вероятно, там стоит комод или шкаф, или не поставлено ничего, а единственным содержимым помещения является придвинутая к окну кровать или зеркало, глядя в которое безымянная женщина красит губы. 

Любопытнее с точки зрения области допустимого, то есть доступного, поскольку с точки зрения этики допустимость как раз нарушена, устроен проект Арне Свенсона, The Neighbors, 2012, в квартирах окна были от пола до потолка, говорит Свенсон, обзор разве что нарушался перегородками, в духе Мондриана, в остальном же можно было беспрепятственно увидеть, чем занимаются мои соседи. 

Частные жизни, посторонние люди, проживающие какие-то малопримечательные бытовые ситуации, складываются в довольно целостный, кое-где композиционно рифмующийся, вуайеристский коллаж, будучи опубликованными в виде фотопроекта они становятся объектами, тиражируемыми и неизбежно рассредоточенными по разного рода медиа, лишенными права на частное. Из живых обитателей-субъектов отграниченного от мира пространства они преобразуются в арт-объекты, слепыми пятнами у них разве что оказываются перегородки и углубленное во внутреннюю, затемненное  вглубь перспективы, помещение. Здесь не происходит ничего близкого по любопытству Алпен, они едят и готовят пищу, прибираются, спят, неслышно, мы имеем все же дело с фотофиксацией, между собой переговариваются, ссорятся, спорят, не обращают друг на друга внимания, отличаясь от предметов мебели разве что подвижностью, все объекты на оцепенелых снимках можно разделить на статичные и пребывающие в движении, но насильственно принужденные к статике. Мы видим пятна и пыль на стеклах, наше зрение осознает наличие витрины как преграды, как телеэкрана. 

Вмешательство преобразует наблюдение в противоестественное выставление напоказ того, что для него вроде как не предполагалось, но эта сторона очевидна, куда важнее в контексте всеобъемлющего надзора и разрешенного ракурса у Свенсона оказывается время, отрезок, в течение которого мы можем видеть, что происходит в более-менее открытых пространствах, в то время как закрытые, исключительно частные ванные и туалетные комнаты, конечно, размещены вне обозрения фотообъектива, этот отрезок времени выступает в роли отграничивающего явления, сродни границам окна у Алпен, мы узнаем только то, что происходит в доступных нам пространствах в доступное для нашего подглядывания время, остальное останется скрытым, что-то вопреки нашему извращенному вожделению останется навсегда отграниченным от системы наблюдения. 

Выходит, наличие слепых областей, пространственных и темпоральных, в действительности ставит вопрос о всемогуществе надзирающей власти, в том числе структуры самонадзора, где, вероятно, так или иначе нельзя разглядеть, расспросить, нащупать нечто, располагающееся вне доступного места обзора, отчего в голову не придет об этом спросить, следовательно потом не получится этого извлечь.

_________

Нечто вроде добровольного соучастия, покорного согласия находиться под непрерывным надзором, вроде патологического непротивления, привыкания к отныне истребленному, то есть более как будто не насильственному, отграничению персонального от публичного.

Нечто вроде незримого вытеснения системы принудительного вуайеризма за пределы повседневного зрения либо внимания, даже наоборот, вызывающе мазохистская демонстрация. Как если бы люди в объективе Алпен специально позировали на камеру, как если бы отказ от личного в пользу публичного интерпретировался как похвальный отказ от и без того отторгнутого атавизма, как если бы унылое скармливание себя системе наблюдения в действительности не менее естественно, нежели, например, употребление пищи или еженощный сон, нечто вроде самостоятельного самопожертвования, в значении жертвоприношения, не просто добровольного, даже участливого. 

И вместе с тем приобщение себя к ситуации непрерывного наблюдения с другой стороны, в роли уже наблюдателя, оперирующего в рамках многоуровневого паноптикума, на самом деле скорее всего властью не обладающего, соединяющего в себе признаки объекта, того-за-кем-наблюдают, и субъекта, наблюдающего, в том числе за собой, как Сэджвик. Мы сами каталогизируем сведения о себе, сами предоставляем к ним доступ, сами выставляем сведения напоказ, мы сами потребляем собственные данные, сами поглядываем за собой, внутри и вне контекста, внутри и вне определенной социальной страты, случая, внутри и вне выбранной искусственной декорации. 

Мы скорее всего не можем иначе, мы нуждаемся в самопоедании посредством камер наблюдения, систем прослушки, алгоритмов поведения, манипуляций, благодаря которым понимаем, что истинно, а что нет, поскольку без этой системы едва ли способны разобраться, чем являемся, мы нуждаемся в коллективном наблюдении за собой, в совмещении коллективного наблюдения с представлением о себе, мы не обладаем никаким представлением о себе, даже не можем собрать воедино имеющиеся сведения, мы вынуждены собирать свое представление по рассредоточенным источникам, мы испытываем извращенную необходимость в самопреследовании и самонаблюдении.

_________

Сэджвик в коридоре Наумана, в тесном продолговатом пространстве, где она обречена преследовать сама себя, третья камера направлена на нее, и, обращаясь к себе, она обращается к нам, поскольку, пребывая на месте умозрительного наблюдателя, мы сливаемся с камерой, обращаясь к камере, она обращается к себе, к своей спине, глядя себе в спину, не имея возможности увидеть собственное лицо, своего рода вывернутое наизнанку отражение, это избыточное нагромождение, но иначе нам не обрести функций внешнего наблюдателя. 

Акт преследования сопряжен с констатацией власти, они никогда не могут обрести вожделенную безопасность и, как подопытные животные, бродят по выстроенным для них прозрачным лабиринтам, например, из плексигласа, см. инсталляцию Наумана об обретенном бессилии, либо бегают по кругу, картинка повторяется, в целом процесс преследования строится на повторениях. 

Хождение по запертым местам, одинаковые движения, маршруты, всматривания, более-менее одинаковые алгоритмы анализа, более-менее одинаковые невербальные формулы, мизансцены, оглушенные диалоги, монологи, не обретшие формы ошметки недосформулированной речи, компиляция узнаваемого,  наподобие навязчиво размноженных, изредка вариативных, паттернах Сола Левитта, одна и та же волнообразная линия, одна и та же геометрическая фигура, освобожденная от конкретной геометрической фигуры обнаженная геометрия, как узор на кафеле в ванной или облицовка, или мощенная поверхность улицы, или рассредоточенные по плоскости пятна цвета, или серия из одинаковых полых кубов, трапеции, ромбы, параллелограммы, что угодно родственное громоздящимся траекториям Аккончи, под надзором полуодушевленных механизмов Гельтнера. 

Я нахожусь наедине с собственным присутствием, таким образом, поскольку диалог и наблюдение неизбежны, я нахожусь наедине с моим фиксируемым присутствием, лишенным целеполагания, с преследующей меня, как запись голоса на Krapp’s last tape, речью постороннего, другого, вытесненной проекции, кого-то, обитающего в условном мониторе, внутри экрана, где не разобрать, предзаписанное это, то есть скорее всего апеллирующее к прошлому, изображение или запись в реальном времени, с камеры наблюдения, запрятанной куда-то, где я не сумею ни при каких условиях отыскать.  

Постоянная перемещаемость ролей между надзирателем и надзираемым превращает пресловутый коридор Наумана в замкнутую тюрьму или бункер, где пары мониторов располагаются в обоих концах, а камеры закреплены таким образом, это вроде бы вполне осуществимо на практике, что куда бы объект ни повернулся, на верхнем мониторе он будет всегда видеть исключительно свою удаляющуюся спину, из подобного коридора выхода нет либо, если воображаем нечто возможное в действительности, выход располагается посередине, в таком случае при входе наблюдатель волен выбирать в какую сторону он направится в первую очередь, тем самым, правда, ровным счетом ничего в опыте наблюдения не меняя, едва ли такое преследование можно воспринимать как частный случай коммуникации. 

Любопытно скорее другое, наблюдая, в той или иной концепции, за другими, действительными другими, Шер-Маджид-Мёллер, либо проекциями себя, Уорхол-Элахи, персонажи пребывают в неизбежном самонаблюдении, то есть в ситуации принудительного самовзаимодействия, когда стоишь перед собой, стоящим перед собой, будучи вынужденным продолжать просмотр пишущейся в реальном времени видеозаписи, вступать в сломанную, как преследование собственной спины на мониторе, коммуникацию, снова и снова повторяя одинаковые либо частично вариативные, но по сути одинаковые действия.

Вполне очевидное, если не сказать банальное умозаключение о достаточно изнуряющем, болезненном, травмирующем, даже уродующем состоянии не осуществляемого диалога с собой, интерпретируемого средствами художественного, вернее предметного, концептуального, перформативного, если угодно, театрализованного, высказывания, расстановки конструкций, аппаратов, помещений, прочего, требуемого для манипулятивной репрезентации системы непрерывного наблюдения, метонимизированной до системы непрерывного наблюдения за собой через свое же зрение, единственная по-настоящему неизбежная, вмещенная в личное пространство, механика незримого надзора. 

Оказавшись в замкнутом, запертом пространстве, в закрытой комнате, населенной проводами, камерами и экранами, транслирующими внутренности комнаты со всех возможных ракурсов, персонаж вынужден в часы бодрствования, следить за собственным перемещением по комнате, в часы сна пребывать внутри сознания, то есть трансляции уже изнутри, то есть состояние самонадзора всеобъемлюще, как пытка белым шумом, и едва ли излечима.