Берлин–Мюнхен. Журналист

Катарина Венцль

Ник ждет меня в кафе на углу. Раскрыв ноутбук, пьет кофе.

Пишешь в блог? Опаздывает, мол, водитель?

Ник, захлопывая ноутбук, улыбается:

Нет, я по работе. Блога у меня нет.

А страничка в социальных сетях?

Меня нет и в соцсетях – я никому не даю свои личные данные.

Сурово.

Самозащита. Социальные сети – мощнейшее орудие сбора данных… о предпочтениях, вкусах, потребностях, соответственно – рекламы, продажи товаров и, в конце концов, контроля. Кто хочет вступить со мной в контакт, пускай напишет мне имейл или позвонит по телефону.

Ник – европеец, но на немца не похож. Тип и не южный, скорее восточный: тонкий профиль, нос и брови дугой, мягкие карие глаза, озабоченные складки у рта. Худоба.

Ты из Мюнхена? Берлина?

Из Мюнхена.

В Берлин съездил…?

По делам: я – журналист.

По-немецки пишешь? У тебя – будто французская фамилия.

По-английски. Предки отца – из Савойи.

Где это?

На юго-востоке Франции.

А мать?

Мать из вальзеров, вольных крестьян в горах Швейцарии. После войны она ребенком попала в Австралию.

Какими путями?

Эмигрировали с родителями. Жили в лагере для мигрантов.

Из Германии?

Из Германии, Англии, Украины…

Немцам в лагере не туго приходилось из-за второй мировой?

Нет. Как ни странно, они занимали высшую ступень в лагерной иерархии.

Ты вырос в Австралии?

Нет, в Германии. Ходил в школу в Мюнхене, изучал звукотехнику, затем журнализм. Уже после этого поехал в Австралию – работать. Имел пожизненный пост на государственной радиокомпании.

И ушел?

В Австралии отвратительная общественно-политическая ситуация, она развивается аналогично ситуации в США: население в политике по-настоящему не участвует, уровень политической просвещенности запредельно низкий. Поэтому и уволился.

А после Австралии?

В Лилле поступил на экономический факультет, год учился на МБА, магистра бизнес-администрирования.

В Астралии был корреспондентом?

Вел ежедневную передачу о всякой всячине: рассказывал о том, что было, что есть, что будет, о случившемся, происходящем и предстоящем.

Из какой области?

Из всех – политики, экономики, финансов, культуры. Только о музыке материалов мало давали. О ней были другие передачи.

Сама работа тебе подходила?

Да, подходила. Примечательно, что я устроился именно на радио. Я грезил о телевидении.

На том посту я многому научился. Очень полезно, когда твои тексты читает редактор. Он притворяется наивным простачком-незнайкой: если он с этих позиций не поймет, что написано, значит, надо переписать. Четыре глаза видят больше двух.

Критика тебя не задевала?

Переступая порог редакции, ты должен отказаться от гордыни, самолюбия.

Как ты выбирал, кем стать?

Методом исключения. Когда решал, на кого учится, составил список, кем стать не хотел – остались архитектура и журнализм. Архитектура изначально отпала, так как я никогда не умел рисовать. Мечты о звукорежиссуре пришлось похоронить из-за того, что не играю на пианино.

На чем-нибудь играешь?

На гитаре.

А что склонило тебя к журнализму?

Профессия весьма любопытная, многогранная – нужно интересоваться всем, изучать и освещать любые темы. Иногда неожиданно открываются двери, где ты их и не подозревал. Единственный существенный минус – она все хуже и хуже оплачивается. Предложение превышает спрос, конкуренция беспощадная, появились интернет-порталы, на которых информация бесплатна. Читатели без разбору ругают всех журналистов за «недостаточную осведомленность», но часто времени на поиски и проверку информации нет, когда, к примеру, статью требуется написать за час. Твой реальный доход за этот час – двенадцать евро. Ремесленник зарабатывает в разы больше. Помимо этого СМИ сокращают штатные места, они берут материал у фрилансеров – да везет, когда берут, могут и не брать.

Блоги любителей влияют на медийный ландшафт?

Лет десять назад казалось, что да – образовалась сеть блоггеров, пишущих о своем районе города, но быстро выяснилось, что разузнать побробности и грамотно написать любители не в состоянии.

Зачем ты учился на МБА?

Чтобы повысить квалификацию. Рассчитывал, что дополнительное образование увеличит мои шансы найти приемлемую работу.
У меня раньше были предрассудки против студентов экономики, но экономисты и финансисты оказались нормальными людьми, просто с другими основными интересами. Некоторые увлекались искусством, музыкой, кое-кто жалел, что сам не творит.

Ты финансировал учебу за счет своих накоплений?

Нет, на МБА у меня была стипендия, а то не потянул бы. Во Франции бешеные цены на жизнь – жилье, продукты, транспорт… Немаловажный плюс учебы заключался в том, что у меня образовались связи по всему миру. А в международном рейтинге тот университет занимает одну из первых строчек. Гарвард лидирует, но в Гарварде стоимость учебы свыше ста пятидесяти тысяч евро – мне он был не по карману.

Почему туда отправляются учиться?

Потому что гарантирована крутая работа, расходы на учебу мгновенно окупаются. В прошлом выпускников и нашего факультета работодатели разбирали сразу после экзаменов, теперь это не так.

А почему ты остановился на экономике?

Думаю о журналистике в этой сфере – финансово-экономической. К сожалению, вышло так, что и в этой области толком уже не заработаешь. Корреспондент журнала «Экономист» по Восточной Европе получает зарплату в тысячу евро и вынужден бороться за выделение средств на командировки. Поездки в такие страны, как Венгрия, Албания, Румыния редакция расценивает как лишние – никто якобы не знает эти страны и знать о них не хочет.

…После учебы я поначалу искал работу в Швейцарии, сейчас переключился на Германию. В Берлине у меня было собеседование на зарубежной студии ВВС. В этой студии всего два сотрудника – на мой взгляд, она мала. Зато я навел справки об Аль-Джазире, они относительно независимы, несмотря на то, что их спонсирует катарская правящая семья – а мне нужны деньги, срочно нужны.

Ѻ

На полпути застреваем в пробке. Справа от нас автомобиль с замысловатым черно-белым узором.

Чудаковатый окрас. И нет номеров.

Это – «Erlkönig» (прим.: нем. – «лесной царь»).

Что?

Замаскированный прототип. При таком узоре контуры автомобиля нераспознаваемы, даже по фотографии их сложно проследить. Таким способом камуфлируют разрабатываемые модели. Поскольку нет никаких надписей, и не угадаешь, какая это марка – Мерседес ли, БМВ или Ауди. Они в таком камуфляже выезжают на тест-драйв.

В пробке не покатаешься…

Заряжает ливень. Хлещет в лобовое стекло.

Однажды, – вспоминает Ник, – я автостопом путешествовал по Новой Зеландии. Двадцать пятого декабря, шел такой же мерзкий дождь. Я был одет в темную одежду, вид у меня был оборванный, подозрительный, никто меня не взял, я до нитки промок. Час я голосуя протопал в по направлению к деревне, в которую должен был поехать. Поняв, что мне в этот день доехать не суждено, вернулся. Свободного номера в гостинице не было, снял гостевую комнату в пабе – скромно, грубо и грязно, но радушно: «Да, конечно, ночуй! На тебе Гиннес, пей!» Назавтра меня настоятельно звали на торжественный обед, но я уехал.

…Потом я съездил в Россию.

Один? С группой?

Один, в Петербург. Познакомился с Николаем, русским студентом, изучавшим «философию путешествия», ни разу не побывав за пределами города. Он делил коммуналку с другими студентами – по трое в комнате. Николай помог мне сориентироваться, обзавестись сим-картой, водил по Петербургу. Я восхищался им, но не хотел бы поменяться с ним местами.

В Москве был?

Был. Гигантская, бесчеловечная. Купил билет на Транссиб, в первый класс. Купе на двоих, с душем. Соседом был немец. В дорогу я захватил «Войну и мир». Прочитал три страницы, дальше общался с пассажирами из соседних купе, они меня приглашали к себе, я их – к нам. Стоял теплый август, я распахивал дверь тамбура последнего вагона, садился на пол и курил, созерцая сибирскую природу, элегичную, исполненную бесконечной тоски… О России у меня сложились романтические представления. На станциях мы простаивали по полчаса, я покупал бутерброды у бабуль, разговаривал с ветеранами войны.

На каком языке?

На смеси языков, с каждой стороны по паре слов на немецком, русском, английском… В ту поездку я совершенно не скучал. Я умею проводить время, семь дней в поезде пролетели как миг. Из Пекина я перебрался в Австралию.

«Войну и мир» не дочитал?

Нет. Общение меня больше развлекало. А что – стоит читать?

По-моему, стоит.

Так же, как и Библию?

Затрудняюсь сказать. «Войну и мир» читала, Библию – нет.

Я много куда хотел бы съездить еще, например, на самый восток России, Сахалин, через Китай или Японию, когда-нибудь. Но я уже смирился с тем, что везде, увы, не успеть.

Ѻ

Час спустя пробка рассасывается. На противоположной обочине автобана дежурят полициейские машины. Ник:

Они располагают сведениями, где толкают наркотики, где отлавливать дилеров, кого остановить. У них есть нюх на те машины.

Ник из рюкзака вынимает CD-плеер.

Какую слушаешь музыку?

На данный момент – свою. Пишем ее с певцом. Выпустим диск.

Вас двое?

Нет, мы играем с басом, скрипкой, ударными. Cобираться в одном пространстве физически у нас нет возможности, мы записываемся отдельно, в разных странах, и монтируем.

Необычно.

Вовсе нет, в связи с растущей интернационализацией это стало рутинным ходом. Само собой, от этого страдает грув, каждый очередной член команды неизбежно подстраивается под записи предыдущих музыкантов… Но если записывать всех вместе, из-за ошибки одного перезапишешь всех. Когда же есть раздельные звуковые дорожки, исправить проще – можно ограничиться перезаписью одного.

А выступления?

Выступать на сцене – не мое, я чаще за пультом сижу. Альтернативную службу проходил звукотехником в «Файерверке» в Мюнхене.

Фейерверк?

«Файерверк» – молодежный культурный центр.

Диск вы сами будете реализовывать?

Ой, это не ко мне.

А послушать? Не поставишь?

Ни-ни!

Зачем тогда диск?

Чтобы закончить! Для себя!

Скажи хоть, какая мужыка?

Грустная, медленная… Я обожаю играть грустную музыку, при том, что сам не охотник слушать такую, она слишком сильно влияет на настроение. Для меня тот этап пройден и практически забыт. Надо довести диск и выкинуть из головы.

Играть другую музыку?

Вообще не сидеть за пультом, а играть. Что-нибудь поэнергичнее.

С теми, с кем играл до сих пор?

Не обязательно. Я знаком с десятками музыкантов, будет с кем… А слушать музыку как фон неправильно – музыканты постарались: сочинили ее, корпели над ней. Изредка, признаться, я слушаю музыку за работой – от скуки.

Тебе бывает скучно?

У меня скука возникает не от нечего делать, а от не той работы.

Ѻ

Движение замедляется: впереди перекрыта одна из трех полос автобана. С точки сужения до двух полос поток вновь набирает скорость.

Ник: Это как с экзаменом… перед ним тормозишь, а на нем прешь.

Втайне не уповаешь прославиться как музыкант? Или звукорежиссер?

Как-то я присутствовал на пресс-конференции с Гурским после продажи с аукциона его фотографии. Пришла тьма журналистов, он всем отвечал. У него спросили, каково быть автором самой дорогой фотографии, которую когда-нибудь продали с аукциона. Гурский на это отреагировал спокойно, разумно, без претенциозности. Очевидно, для него, как творческой личности, изменение его положения не имело значения. А любовь среднего потребителя отнюдь не пропорциональна качеству произведения. Сегодня и в музеях выставляют искусство популярное, то есть, хорошо все то, что нравится. Успехом пользуется не то, что истинно ценно, а то, что из общей массы выделяют кураторы, СМИ, потому что «отражает дух времени». Какую роль играет художник как индивид? Есть ли он в таких условиях выразитель самого себя? Не является ли он лишь медиумом для отображения актуальных, преходящих течений? Как бы то ни было, культуру всегда порождало небольшое число жителей каждой страны. В Германии художников, музыкантов и прочих творцов ныне пруд пруди, но на пользу ли это культуре? Или наоборот – вредит? Размывает ее, усредняет?..

Ѻ

Где ты предпочитаешь жить? В Германии? В Баварии? в Берлине?

Ник усмехается: Одна моя знакомая, однокашница по МБА, египтянка, вышла замуж за студента из Германии, переехала к нему сюда. По три часа она учит язык, остальной день изнывает без занятий и без родной толкотни. Поражается немецкому порядку, изумляется, что в Германии так тихо и пусто, убрано: «Где здесь живут?».

…Берлин – город вдохновляющий, но Берлин – это и та же грусть, элегия, его минорные тона давят мне на психику, а я этого опасаюсь: я сам меланхоличен, и этот город усиливает мою меланхолию, я вхожу с ней в резонанс. В Берлине здорово быть художником или делать вид, что креативен, в городе целое сообщество подобных тебе. Бедность, бесперспективность породняют. Когда фигово всем, то всем и в кайф. Элегичность – удобное состояние, его легче поддерживать, чем оптимистичный или хотя бы нейтральный настрой.

Несколько лет назад два журналиста устроили эксперимент. Переодевшись бомжами, они побирались, один из них в Баден-Вюртемберге, второй – в Нойкёлльне (прим.: район г. Берлин). Результаты шокируют: подавали «бомжам» те, кто сами нуждаются, а богачи их сторонились, более того, прогоняли их аж пинками, а матери, показывая на них пальцем, своим детям читали мораль: «Таким ты будешь, если не будешь учиться – опустишься». К чему такая жестокость?

Боятся нищеты. Не подпуская к себе нищих, отгораживаются от нее. Достигши материального благополучия, его страшатся потерять, отстаивают его, охраняют от посягательств. Чураются «сглаза».

Публикации журналистов о своем «бомжеском» опыте вызвали острые дискуссии в обществе… Но что касается твоего вопроса – мне комфортно в Баварии. Мы с подругой и друзьями вскладчину снимаем избу в горах, в ней отдыхаем в выходные. Чудно и ближе к Мюнхену: озера за городом, Изар. Вниз на юг если ехать вдоль реки – долины, изгибы, излучины! – Ник, описывая пейзажи, размахивает рукой, – У меня переполняется душа!

.

<< Попутчики   < Попутчики